Розмова, названа Алфавіт, або Буквар миру

Григорій Сковорода · 1774

ПѢСНЯ

сложенна 1761-го года о том, что концем жизни нашей есть мир, а вожд к нему бог, и о людских разнопутіях.

О жизнь безпечна! О драгій покой! Ты дражайшій мнѢ всяких вещей. На тебе смотрит вездѢ компас мой. Ты край и гавань жизни моей. МнѢ одна в свѢтѢ тишина нравна: И безмятежный, неславный путь. Се моя мѢра в житіи главна. Весь да кончится мой цы́ркул тут!

Ты, святый боже, и вѢков творец, Утверди сіе, что сам создал. При тебѢ может все в благій конец Так попасти, как к магниту сталь. Если ж не право зрит мое око, Ты мене, отче, настави здѢсь. Ты людских видиш, сидяй высоко, Разных толь мнѢній безщетну смѢсь.

Один в восточной, тѢ в вечерній край Пловут по щастье со всѢх вѢтрил. Иной в полночной странѢ видит рай, Иной на полдень путь свой открыл. Один говорит: «Вот кто-то косит!» А другой спорит: «Се ктось стрижет!» Иной: «У воза пять кол», голосит. Скажи, кой бѢс нам толь мысль сѢчет?

Inveni portum — Jesum. Caro, munde, valete! Sat me jactastis. Nunc mihi cetra quies.

Прощай, стихійной потоп! — ВѢщала Ноева голубица. — Я почію на холмах вѢчности, ОбрѢтши вѢтву блаженства.

Сторінка автографа пісні-вступу до діалога «Алфавит, или букварь мира».

МИЛОСТИВОМУ ГОСУДАРЮ ВЛАДЫМИРУ СТЕПАНОВИЧУ, ЕГО БЛАГОРОДІЮ ТЕВЯШОВУ

Милостивый государь!

Один «Разговор» уже к вам пришел. Вот же нашол вас и брат перваго. Когда мене жалуете, пріймите милостиво и сего и положите братнюю сію двоицу пред лицем дражайшаго вашего родителя, как образ и память усерднаго моего почитанія. В обоих написано то, что говорено в бесѢдах с здѢшними пріятельми. Они ж и бесѢдующими лицами поставленны в обои́х. Первый испытует с Давидом небесныя круги, повѢдающія славу вѢчнаго: «ЛѢта вѢчная помянух...» и назван «Колцом», а вторый, узнав безначальное начало из нетрудных начатков, будьто из алфавита, богу послѢдовать побуждает и назван «Букварем». ПредревнѢйшее слово есть сіе: Γνω̃θι σεαυτόν. Nosce te ipsum. — «Узнай себе самаго».

И теперь оно всѢм во устах, но не многим во вкусѢ А. Думают, что начальник слова сего был древнѢйшій мудрец Фалис. ВѢрю. Кто что нашел и любит, тое своим ему быть может, а истина безначальна. Пишет Плутарх, что на Аполлоновом Делфійском храмѢ было написано: «Узнай себе». Древніе египтяне слово сіе высоко почитали. Что значит сфинкс, изъяснено в первом «РазговорѢ». Имя его значит связь, или узол. Гаданіе сего урода утаевало ту ж силу: «Узнай себе». Не развязать сего у́зла — была смерть мучительная, убійство душѢ, лишеніе мира. Для сего египтяне онаго урода статуи поставляли по улицам, дабы, как многочисленныя зеркала, вездѢ в очи попадая, сей самонужнѢйшее знаніе утаевающій узол на память приводили.

Потомки их были не таковы. Отнялась от них глава мудрости; долой пала чистая часть богочтенія; остались одни художества с физыческими волшебствами и суевѢріем. Монумент, напоенный всеполезнѢйшим для каждаго совѢтом, обратился в кумир, уста имущій и не глаголющій, а только улицы украшающій, — и будьто источник в лужу отродился.

Так и всѢ богословскія тайны превращаются в смѢшные вздоры и суевѢрныя сказки. Во времена авраамскія дѢлали сіе филистины, а нынѢ дѢлают не вѢдущіе себе и бога. В божественном мракѢ Моисейских книг почти 20 раз находится сіе: «Воньми себѢ», «Внемли себѢ», и вмѢсто ключа ко всему предвручается то же, что «узнай себе».

И не дивно, что древніе египтяне, евреи и еллины высоко почитали слово сіе. Знать — то от познанія себе самаго входит в душу свѢт вѢдѢнія божія, а с ним путь щастія мирный.

Что компас в кораблѢ, то бог в человѢкѢ. Компасная в сердцѢ корабельном стрѢла есть тайный язык, закон, глава, око и царство корабельное.

Библіа тоже именуется стрѢлою, яко начертанная тѢнь вѢчнаго закона и тма божія. Не тот мнѢ знаток в кораблѢ, кто перечол и перемѢрил каюты и веревки, но кто познал силу и природу корабля: тот, разумѢя компас, разумѢет путь его и всѢ околичности.

А что ж есть бог, если не вѢчная глава и тайный закон в тварях? Истину сказует Павел: «Закон духовен есть».

Закон же сей что есть, если не владѢющая тлѢніем господственна природа, названа у древних отцов: Τρισήλιος μονάς καί φύσις — «трисолнечное единство и естество»? Сія единица всему глава, а сама безначальная ни временем, ни мѢстом, ни полом не ограниченная, ни именем.

Сія-то мати и отец отвѢчает Мойсею, что ей имени нѢт. Кто-де ищет моего имени, тот не видит естества моего. Имя мое и естество есть то же: «Аз есмь сый». Я тот, что есмь вездѢ, всегда во всем, и не видно мене, а протчее все видно, и нѢт того ничего. «Плоть ничто же...» Я — древо жизни, а другое все — тѢнь моя. И не напрасно еллины к обоему полу прилагали слово сіе — θεός. И не без толку у нѢкоторых христіян дают имя мушинѢ с мужеским и женское, например: Юзеф-Маріа. Сюда-то смотрит острое павловское слово: «НѢсть мужеск пол, ни женск...» Итак, не прекрасный Нарцысс, не хиромантик и не анатомик, но увидѢвшій внутрь себе главный машины пункт — царствіе божіе — сей узнал себе, нашед в мертвом живое, во тмѢ свѢт, как алмаз в грязи и как евангелская жена имперіал в горничном ссорѢ. «Радуйтеся со мною...» Сей точно узнал человѢка и может похвалиться: «ВѢм человѢка».

Вот вам нѢсколько знатоков:

Авраам: «ВидѢ и возрадовася». Навин: «ВидѢ человѢка стояща». Іов: «НынѢ же око мое видѢ тя». Давид: «Возведох очи мои вгору». Исаіа: «ВидѢ славу его». Даніил: «ВидѢл и се муж един». Захаріа: «Воздвигох очи мои и видѢх, и се муж, и в руцѢ его...»

Вот еще дюжина. Взгляньте на гору Галлилею!

11 апостолов: «ВидѢвше его, поклонишася...» И Стéфан: «Се вижу небеса отверста...» А как «мудраго очи его во главѢ его», так «очи безумных на концах земли».

С лица человѢка примѢтить можно, но не с подошвы. «Тыи пяту мою соблюдут».

Сколь о многих можно сказать: «Вы кланяетеся, его же не вѢсте». О всѢх сих, подло ползущих, написано: «Блюсти будеш его пяту».

Вся библіа дышет сим вкусом: «Узнай себе».

РазвѢ ж бог в человѢкѢ точію? Нікак! Но кто слѢп дома, тот и в гостях, и, не имѢя сам в себѢ, не найдет и в пищѢ вкуса. А тогда можно смѢло отважиться и на глубину библейную с тѢм, кого слушает вѢтер и море.

Узнать его есть чувство премудрости. Любить и слушать есть дух вѢры и благочестія.

Руководство блаженныя натуры всей своей мудрости виною ставит Катон Цицеронов. Но ключ к сему чертогу сей есть: «Воньми себѢ». Чем болѢе кто себе узнавает, тѢм вышше восходит на Сіон мира.

НѢт легче послѢдовать богу, как в пищѢ, в дружбѢ, в званіи. Тут приобучи́выйся может подняться и на крутыя мѢста, поколь сбудется: «Положу стропотная их в гладкая». А я желаю вам итить от силы в силу! Половину здѢлал, кто хорошо начал.

Окончу рѢчь любезнаго моего Фалиса словом: ’Αρκήν ΄απάντων καί τέλος ποίει θεός. — «Началом и концем во всем тебѢ будь бог»

И пребуду, милост[ивый] государь,

Вашего благородія нижайшій слуга,

Любитель священныя библіи,

Григорій Сковорода..

1775 года, генв. 1 дня, в Липцах.

ОСНОВАНІЕ

«Аз есмь алфа и омега» (Апокалипсис).

«Слыши Израилю, воньми себѢ, внемли себѢ» (Моисей).

«Себе знающіи премудры суть» (Притчи).

«Аще не увѢси самую тебе... изыди» (ПѢснь пѢсней).

«Узнай себе самаго...» (Фалис).

ДРУЖЕСКИЙ РАЗГОВОР О ДУШЕВНОМ МИРѢ

Лица: Афанасій, Яков, Лонгин, Ермолай, Григорій.

Григорій. Слава богу, собралась наша бесѢда! Что слышно? НѢт ли вѢстей?

Яков. Вчера здѢлался пожар. Довелось быть в гостях и напасть на шайку учоных.

Лонгин. Был ли пожар?

Яков. При бутылках и стаканах ужасный загорѢлся дыспут. Иной величал механику; иной превозносил химію; иной ублажал геометрію; иной пришивал человѢческое щастіе врачебной наукѢ; иной похвальными пѢсньми вѢнчал исторію; иной возвышал грамматику с языками; иной политику с обращеніем. Потом был спор, кая пища здоровѢе, кое вино полезнѢе. Наконец, самый пламень загудѢл о причинѢ, погубившей республику Афинскую, плодородную мать ученых людей. Много врали и о богинѢ МинервѢ, которой посвящен был город Афинскій. Однак я не мог ничево понять и не знаю почему никакова вкуса не чувствовал. А в любезной моей книжечкѢ, которую всегда с собою ношу, недавно начитал, что щастіе ни от наук, ни от чинов, ни от богатства, но единственно зависит оттуду, чтоб охотно отдаться на волю божію. Сіе одно может вспокоить душу.

Григорій. Как прозываются тѢ учоные?

Яков. Первой Навал, второй Сомнас, третій Пификов, люди славно учоные, а протчих не знаю.

Григорій. Как же ты не мог ничего понять?

Яков. Сему я и сам дивлюсь. Одна только то знаю, что слушать их вовся мене не позывало.

Григорій. РазвѢ они о МинервѢ говорили без Минервы? Так побесѢдуем же сами о драгоцѢннѢйшем нашем мирѢ безспорно и дружелюбно. Раскусим нѢсколько слово сіе: «Отдаться в волю божію». А премилосердная мати наша блаженная натура нас, любителей своих, не оставит, руководствуя нашу всю бесѢду. Вспомните сказанное мною слово сіе: «Чемь кто согласнѢе с богом, тѢм, мирнѢе и щасливѢе». Сіе-то значит: «жить по натурѢ». Кто же не говорит сего: жить по натурѢ? Но сія ошибка путем есть всей пагубы, если кто, смѢшав рабскую и господственную натуру в одно тождество, вмѢсто прозорливой или божественной избирает себѢ путеводительницею скотскую и слѢпую натуру. Сіе есть родное нечестіе, невѢдѢніе о богѢ, непознаніе пути мирнаго, шествіе путем нещастія, ведущим в царство тмы, в жилище духов безпокойных.

Самое сіе слово — нещастіе — оттуду родилось, что прелщенный человѢк, пошедшій за руководством слѢпой натуры, ухватился за хвост, минув голову или тую высочайшую часть: «Часть моя еси, господи». Сколько ж мы одолженны матерѢ нашей библіи? Она непрестанно кладет нам во уши иное высочайшее нѢкое естество, называя оное началом, оком, отцем, сильным, господем, царем, ангелом совѢта, духом владычным, страхом путеведущим, вторым человѢком, свѢтом, радостію, веселіем, миром, и протчая. На скольких мѢстах вопіет нам: «Внемли себѢ». «Воньми себѢ крѢпцѢ...» «Внійдите в храмину вашу...» «Возвратися в дом твой». «Дух божій живет в вас». «Вторый человѢк господь с небесе...» И сіе-то есть благовѢстити мир, возвѢщати щастія путь, оттворять ворота к благоденствію, отверзать предводительствующее во всем и недремлющее око, дабы всеусерднѢйше всяк, тайному мановенію блаженнаго внутрь себе духа повинуясь, мог получать наставленіе, просвѢщеніе, кураж и совершеніе в каждом своем дѢлѢ, а без его дозволенія самаго мѢлочнаго не всчинать дѢйствія и самаго маленькаго ступня не ступать. Щаслив живущій по волѢ благаго духа! «Господь будет на всѢх путех твоих». БѢдная душа, своими похотьми водимая! «Путь нечестивых погиб». Самое переднее крильцо и преддверіе, вводящее в пагубу, и самая начальная замашка, будьто букварь, обучающій нас быть супостатами богу, есть сія:

A. Входить в несродную стать. Б. Несть должность, природѢ противну. B. Обучаться, к чему не рожден. Г. Дружить с тѢми, к коим не рожден.

Сіи дорожки есть родный нещастія путь.

Афанасій. А если кто к воровству рожден?

Григорій. Убирайся проч! Моя рѢчь единственно точію касается до человѢколюбных душ, до честных званій и до благословенных промысла родов, коих божій и человѢческій закон вон из сожительства не изгонит, а составляют они плодоносный церкви, яснѢе сказать, общества сад, так, как часовую машину свои части. Она в то время порядочное продолжает теченіе, когда каждый член не только добр, но и сродную себѢ разлившіяся по всему составу должности часть отправляет. И сіе-то есть быть щасливым, познать себе, или свою природу, взяться за свою долю и пребывать с частію, себѢ сродною, от всеобщей должности. Сіи должности участія есть благодѢяніе и услуга. И не дивно, что у древних римлян как должность, так и благодѢяніе означалося сим словом — officium. Самая добрая душа тѢм безпокойнѢе и нещасливѢе живет, чем важнѢйшую должность несет, если к ней не рожденна. Да и как ей не быть нещасною, если потеряла сокровище сіе, всего міра дражайшее: «веселіе сердца — живот человѢку, и радованіе мужа (есть то) долгоденствіе»? (Сірах). Как же не потерять, если вмѢсто услуг обижает друзей и родственников, ближних и дальних, однородных и чужостранных? Как не обижать, если вред приносит обществу? Как не повредить, если худо несть должность? Как не худо, если нѢт упрямаго раченія и неутомимаго труда? Откуду же уродится труд, если нѢт охоты и усердія? ГдѢ ж возмеш охоту без природы? Природа есть первоначальная всему причина и самодвижущаяся пружина. Она есть мать охоты. Охота есть ражженіе, склонность и движеніе. Охота силняе неволи, по пословицѢ. Она стремится к труду и радуется им, как сыном своим. Труд есть живый и неусыпный всей машины ход потоль, поколь породит совершенное дѢло, соплѢтающее творцу своему вѢнец радости. Кратко сказать, природа запаляет к дѢлу и укрѢпляет в трудѢ, дѢлая труд сладким.

А что ж есть сія природа, если не тот блаженный в человѢкѢ дух, о коем бог к Мойсею: «Се аз посылаю ангела моего пред лицем твоим... Воньми себѢ и послушай его. Не обинется бо, яко имя мое на нем есть». Великое есть сіе дѢло: «Имя мое на нем есть». Божіе имя и естество его есть то же. Того ради велит вникнуть внутрь себе и внимать сему наставнику, ясно все нужное показующему. Сколько можно догадываться, сей есть тот, что сказует: «Без мене не можете творити ничесо же». И сіе-то есть с богом щасливо вступить в званіе, когда человѢк не по своим прихотям и не по чужим совѢтам, но, вникнув в самаго себе и вняв живущему внутрь и зовущему его святому духу, послѢдуя тайному его мановенію, принимается и придержится той должности, для которой он в мірѢ родился, самым вышним к тому предопредѢлен.

Не вездѢ ли присносущнаго божія естества испольненіе? Есть он во всяком человѢкѢ. Есть и в тебѢ, и с тобою. Что ж он дѢлает? Послушай Соломона: «НетлѢнный дух твой во всѢх есть. ТѢм же заблуждающих обличаеши и в них же согрѢшиша, воспоминая, учиши, да премѢнившеся от злобы, вѢруют в тя, господи». Видиш, что живущее в тебѢ блаженное естество управляет, будьто скотом, твоєю природою. Сія слѢпая натура есть ты ж сам, с прихотьми своими. И сіе-то значит: «Царствіе божіе внутрь вас есть». Оно не ошибается и лучшим путем поведет тебе, разумѢй, к тому, к чему ты рожден, да будеш для себе и для братіи твоей полезным, нежели чужіе совѢты и собственныя твоя стремленія, о коих написано: «Враги человѢку домашніи его». А теперь осмотрись, чево торопишься? Куда забѢжит твоя необузданность? Зачем хватаешся за должность, не вѢдая, будеш ли в ней щасливым? Как можно тебѢ отправить удачно, не до ея рожденному? Кто можеть подписаться, что хорошая сія пища будет в пользу твоего желудка? Не лучше ль сам о сем можеш освѢдомиться? Справся ж сам с собою. Узнай себе. Внемли себѢ и послушай господа своего. Есть в тебѢ царь твой, отец и наставник. Воньми себѢ, сыщи его и послушай его. Он один знает, что тебѢ сродное, сіесть полезное. Сам он и поведет к сему, зажжет охоту, закуражит к труду, увѢнчает концем и благословеніем главу твою. По-жалуй, друг мой, не начинай ничево без сего царя в жизни твоей! Чудо, что доселѢ не могут тебе тронуть сіи слова: «Ищите прежде царствія божія». Ищи и день, и ночь вопли: «Да пріидет царствіе твое». А без сего наплюй на всѢ дѢла твои, сколько ни хороши они и славны. Все то для тебе худая пища, что не сродная, хотя бы она и царьская. Ах! ГдѢ ты мнѢ сыщеш человѢка, чтоб, избирая стать, сказал: «Да будет воля твоя!» Сей-то небесный отец, приводя нас по святой своей волѢ к тому, к чему нас родил, сам и совѢтами утверждает сердце наше, ежеденно оные, как пищу, в душу нашу посылая. И тогда-то дѢло нашей должности имѢет свое существо и силу. Если ж постигло уже тебе царствіе божіе, взглянь на оное и ужаснися. Проси о оставленіи долгов твоих за то, что, похитив высочайшую власть, доселѢ правил житіем твоим по совѢтам слѢпой твоей натуры, не по руководству царственнаго естества. Сіе есть родное искушеніе, разумѢй, мученіе твое, раждаемое от лукаваго духа, в скотской твоей натурѢ царствующаго.

Не думай никто, будьто от нашей воли зависит избрать стать или должность. ВладѢет вышній царством человѢческим, и блажен сему истинному царю послѢдующій. Сіе-то есть быть в царствіи божіи и в щасливой странѢ твердаго мира.

Теперь взойшли мнѢ на ум тоскою, скукою, горестью средѢ изобилія мучащіеся. Сіи просят у бога богатства, а не удовольствія, великолѢпнаго стола, но не вкуса, мягкой постѢли, да не просят сладкаго сна, нѢжной одежи, не сердечнаго куража, чина, а не сладчайшія оныя кесаря Тита забавы: «О други мои! ПотѢрял я день...» Ах, друг мой! Не проси дождя, по пословицѢ, проси урожаю: бывает, что и дождь вредит плодоносію.

Ермолай. А я вспомнил тѢх совопросников вѢка сего: «Богословская наука, к чему она? Я-де не священник и не монах...» Будьто не всѢм нужное душевное спасеніе и будьто спасеніе и спокойствіе сердечное не то же есть.

Яков. А я не могу довольно надивитись ужасному множеству грѢшащих противу сего тайнопишемаго божественнаго закона.

Не сыщеш столь подлой души нигдѢ, которая не рада бы хоть севодня взойтить и на самое высокое званіе, нимало не разсуждая о сродности своей. Сіе царствія божія невѢжество всѢ сердца помрачило. Без сумнѢнія они увѢренны, будьто щастіе наше к одному коему-то званію или статью привязано, хотя сто раз слышали о царствіи божіи, кое, если кто сыскал и повинулся, принявся за природное званіе, тому легко все протчее нужное присовокупляется. А без сего и званіе есть не званіем. И как быть может званіем, если я к оному не зван вышним царством? Как же зван, если не к тому рожден? Божіе царство вездѢ присутствует, и щастіе во всяком статьи живет, если входиш в оное за руководством твоего создателя, на тое самое тебе в мір сей произведшаго, и во сто раз блаженнѢе пастух, овцы или свиньи с природою пасущій, нежели священник, брань противу бога имущій.

Почему нам столь подлым кажется хлѢбопашество, что всѢ онаго убѢгаем? Щаслив, кто родился ко медыцинѢ, к пиктурѢ, к архитектурѢ, к книгочеству... Я их благословенную, яко природную, школу (разумѢй — празность, упражненіе) блажу и поздравляю. Радуюсь, если и сам в одной из сих наук, только бы сіе было с богом, упражняюсь.

Но чем нещаснѢе земледѢл, если с природою землю пашет? Признаюсь, други мои, пред богом и пред вами, что в самую сію минуту, в которую с вами бесѢдую, брошу нынѢшнее мое статье, хотя в нем состарѢлся, и стану послѢднѢйшим горшечником, как только почувствую, что доселѢ находился в нем без природы, имѢя сродность к скудельничеству. ПовѢрьте, что с богом будет мнѢ во сто раз и веселѢе, и удачнѢе лѢпить одни глиняные сковороды, нежели писать без натуры. Но доселѢ чувствую, что удерживает мене в сем состояніи нетлѢнная рука вѢчнаго. Лобызаю оную и ей послѢдую. Презираю всѢх посторонных совѢтников безсовѢтіе. И если бы я их слушал, давно бы здѢлался врагом господеви моему. А ныне раб его есмь.

Лонгин. Я, напротив того, с удовольствіем дивлюся, коль сладок труждающемуся труд, если он природный. С коликим веселіем гонит зайца борзая собака! Кой восторг, как только дан сигнал к ловлѢ! Сколько услаждается трудом пчела в собираніи меда! За мед ея умерщвляют, но она трудитись не престанет, поколь жива. Сладок ей, как мед, и слаже сота труд. К нему она родилась. О боже мой! Коль сладкій самый горкій труд с тобою.

Григорій. НѢкоторый молодчик был моим учеником. Дитина подлинно рожден к человѢколюбію и дружбѢ, рожден все честное слышать и дѢлать. Но не рожден быть студентом. С удивленіем сожалѢл я о его остолбенѢлости. Но как только он отрѢшился к механикѢ, так вдруг всѢх удивил своих понятіем без всякаго руководителя.

Мертва совсѢм душа человѢческая, не отрѢшенная к природному своему дѢлу, подобна мутной и смердящей водѢ, в тѢснотѢ заключенной. Внушал я сіе непрестанно молодцам, дабы испытывали свою природу. Жалко, что заблаговременнѢе отцы не печатлѢют сего в сердцѢ сыновям своим. Отсюду-то бывает, что воинскую роту ведет тот, кто должен был сидеть в орхестрѢ.

Афанасій. Как же наживать можно шляхетство и соблюсти грунт?

Григорій. Хватаешся за хвост, не за голову. Сказую, если хотиш, чтоб сын твой куражно и удачно отправлял должность, долженствуеш ему способствовать в выборѢ сроднаго качествам его званія. Сто сродностей, сто званій, а всѢ почтенные, яко законные.

РазвѢ не знаеш, что грунт от честно носимыя должности — не она от грунта зависит? И не видиш, что низкое званіе часто приобрѢтает грунт, а вышшее теряет?

Не смотри, что вышше и нижше, что виднѢе и не знатнѢе, богатѢе и убогшее, но смотри тое, что тебѢ сродное. Раз уже сказано, что без сродности все ничто...

Если кто владѢющій грунтом живет щасливо, не потому щаслив, что владѢет им: щастіе к грунту не привязано.

Но что владѢет по сродности, тое ж разумѢть должно о всѢх внѢшностей родах. Все ж то внѢшность, что находится внѢ человѢка: грунт, фамиліа, чин и протчая. Чего хочеш ищи, но не потеряй мира. Шляхетный список внѢ тебе находится, а ты внѢ его быть можеш щасливым. Он без мира ничто, а мир без его нѢчтось, без чего нелзя быть щасливым и в самом едемском раѢ. РазвѢ чаеш сыскать рай внѢ бога, а бога внѢ души твоей? Щастіе твое и мир твой, и рай твой, и бог твой внутрь тебе есть. Он о тебѢ, в тебѢ же находясь, промышляет, наставляя к тому, что прежде всѢх для самаго тебе есть полезное, разумѢй, честное и благоприличное. А ты смотри, чтоб бог твой был всегда с тобою. Будет же с тобою, если ты с ним будеш. А, конечно, будеш с ним, если примирився, задружиш с пресладким сим и блаженным духом. Дружба и отдаленнаго сопрягает. Вражда и близ сущаго удаляет. С природою жить и с богом быть есть то же; жизнь и дѢло есть то же. Слыхал я мальчиком, что на европейскіе берега выбросила буря дикаго человѢка, оленьею кожею обшитаго, с такою же лоточкою. Окружил сіе чудо народ. Удивляется, соболѢзнует, пріятствует. Предлагает нѢмому гостю разные роды изрядныя пищи, но он ничево не касается, сидит будьто мертв. А, наконец, как только усмотрѢл предложенные плоды, тотчас задрожал к ним и воскрес. Сей есть родный образ вѢрныя господеви своему души в выборѢ званія.

Лонгин. Живо мнѢ представляются два человѢка, одно и то же дѢло дѢлающіе. Но от сей души родится пріятное, а от тоей непріятное дѢло. Сей самою ничтожною услугою веселит, а тот дорогим подарком огорчает. От сей персоны досада, насмѢшка и самое пуганье нѢкоторую в себѢ утаевает пріятность, а от другой самая ласкавость тайною дышет противностью. Сего хула вкуснѢе от того хвалы...

Чудо! Шило, как притчу говорят, бріет, а бритва не берьот. Что за чудо? Сіе чудо есть божіе. Он один тайная пружина всему сему. Все дѢйствительным, все пріятным, все благоприличным дѢлает одно только повиновеніе сокровенной его в человѢкѢ силѢ. А противленіе святому сему вся дѢйствующему духу все уничтожает. По сей-то причинѢ искусный врач неудачно лѢчит. Знающій учитель без успѢху учит. Ученый проповѢдник без вкуса говорит. С приписью поддячій без правды правду пишет. Перевравшій библію студент без соли вкушает. Истощившій в пиктурѢ вѢк без натуры подражает натурѢ. Во всѢх сих всегда недостает нѢчтось. Но сіе нѢчтось есть всему глава и конечная красота десницы божія, всякое дѢло совершающія. Кратко притчею сказать: «СовсѢм телѢга, кромѢ колес». И не без толку здѢлали лаконцы. Они полезнѢйшій для общества вымысел, из уст плутовских произшедшій, отринули, а приняли из уст добросердаго гражданина, который, по прошенію сейма, тое ж самое своим языком высказал.

Самое изрядное дѢло, без сродности дѢлаемое, теряет свою честь и цѢну так, как хорошая пища дѢлается гадкою, пріемлемая из урынала. Сіе внушает предревняя старинных вѢков пословица оная: «От врагов и дары — не дары». И слаже меда сія русская притча: «ГдѢ был? — У друга. — Что пил? — Воду, слаже непріятельскаго міоду» И подлинно, самая мѢлкая услуга есть милая и чувствительна, от природы, как от неисчерпаемаго родника сердечнаго, исходящая. Вспомните поселянина, поднесшаго пригорстю из источника воду проежжающему персидскому монарху! Вспомните, чему мы недавно смѢялись — мужичка Конона рѢпищу, принесенную в дар Лудовику 12-му, королю французскому! Сколько сіи монархи веселились грубою сею, но усердною простотою! Зачем же окаеваеш себе, о маловѢрная душа, когда твой отец небесный родил тебе или земледѢлом, или горшечником, или бандуристом? Зачем не послѢдуеш званію его, уклоняясь в вышшее, но не тебѢ сродное? Конечно, не разумѢеш, что для тебе в тысячу раз щасливѢе в сей незнатной низкости жить с богом твоим, нежели без его находиться в числѢ военачальников или первосвященников? Неужель ты доселѢ не примѢтил, щастіе твое гдѢ живет? НѢт его нигдѢ, но вездѢ оно есть. Пожалуй, чувствуй, что разумным и добрым сердцам гаразда миляе и почтеннѢе природный и честный сапожник, нежели безприродный штатскій совѢтник. Кая польза, если имя твое в тлѢнном спискѢ напечатано, а дух истины, сидящій и судящій во внутренностях твоих, не одобряет и не зрит на лицо, но на твое сердце?

Останься ж в природном твоем званіи, сколько оно ни подлое. Лучше тебѢ попрощаться с огромными хоромами, с пространными грунтами, с великолѢпными названіями, нежели растаться с душевным миром, здѢлав чрез сопротивленіе твое внутренним себѢ непріятелем так чуднаго, сильнаго и непобѢдимаго духа, самые ливанскіе кедры стирающаго.

НѢСКОЛЬКО ОКРУХОВ И КРУПИЦ ИЗ ЯЗЫЧЕСКОЙ БОГОСЛОВІИ

Яков. Позволите ли нѢчто предложить на стол из языческих закромов?

Григорій. Представь, только бы не было идоложертвенное.

Лонгин. Смотри, чтоб не смердѢло духом, Христовому благовонію противным. Сіе-то значит у Павла бѢсовская трапеза.

Афанасій. Возможно ли, чтоб пища не была скверная, если она от языческаго стола?

Ермолай. А я вѢрую, что она престанет быть скверною, если господь освятить оную соблаговолит. Все то святое, что доброе. Все то доброе, что господеви приносится. Все то господне, духу страха божія и царствію его не противустоящее. Если ж сам господь освятил, то кто дерзнет сквернить? Давай сюда! Я прежде всѢх начну кушать с господем и пред господем, нимало не боясь Мойсеева угроженія. «Истина есть господня, не бѢсовская».

Яков. Предлагаемое мною не точію не востает противу господа, но сверх того стоит за ним.

Лонгин. РазвѢ ж ты позабыл, что всяк, кто не противу нас, по нас есть? — сказует истина. И кто дает быть пророками?.. «Еда іудеов точію бог?» «Ей, и языков». Дышет вездѢ живущій во всѢх дух господень, и блажен послушаяй его. Сіе-то значит похищенное у язычников золото посвящать в храм господеви. И не менше богу любезный римскій капитан Корнилій, как самый іудей, втайнѢ обрѢзан по сердцу, омыт по смыслу.

Яков. МнѢ кажется, что сія божественная в человѢкѢ сила, побуждающая его к сродности, называлась у древних египтян Ісыс, Isis, у еллин — ’Αθηνα̃, Athena, y римлян — Minerva, сиречь natura. Природа называлася γένιος, genius — ангел природы, называлася тож θεός — бог.

Афанасій. А почему называлась Минервою?

Яков. Не знаю, а только думаю, потому, что Минерва был человѢк (мущина или женщина) к тому рожден, чтоб мог для себе и для своей братьи хорошо научиться знать, гдѢ обитает щастіе. Сему научившійся назывался у еллин ευδαίμων, eudemon, сіесть хорошо знающій, а благополучіе — ευδαιμονία. Противное ж сему — какодемон, какодемоніа, а у римлян сей хорошо знающій, кажется, назывался divini juris peritus, сіесть «хорошо знающій божіе право». Что же присносущное величество божіе его именем означалось, сіе, думаю, здѢлано для любви к нему и почтенія, дабы чрез любезнаго человѢка имя означить вселюбезнѢйшаго, приводящаго к щастію и таящагося в каждом человѢкѢ божіего духа, который собственнаго имени для себе не имѢет и с которым неразрывная была дружба МинервѢ. Сего духа, если кто, не слушая, принимался за дѢло, о сем у язычников была пословица: Invita Minervâ — «без благоволенія Минервы», а у нас говорят: «без бога». И первѢе так говорено о науках, потом о всем, даже о самом мѢлочном дѢлѢ. Если кто без природы сунулся во врачебную науку или в музыку, говорили: Invito Apolline; Iratis Musis — «без благоволенія Аполлонова», «без милости Муз».

Если кто обращался в купечествѢ — «без дозволенія Меркуріева».

Если обитал в прекрасных рощах, на полях, на холмах и горах, при чистых рѢках и прозрачных источниках, уединяясь в лѢсах и в шумящих птичьим пѢніем вертоградѢх, убѢгая человѢческаго сожительства и брачнаго союза, но без бога, говорили: «без благословенія Діаны».

Сколько должностей, столько сродностей. Сіи разныя к различным должностям божественныя побужденія означались у них разными разных человѢков именами, своими сродностьми прославившихся. Однак всѢ сіи дарованія столь различныя един и той же дух святый дѢйствует. Так, как, напримѢр, в мусикійском органѢ один воздух разные чрез различныя трубки голоса производит или как в человѢческом тѢлѢ один ум однак разно по разсужденію разных частей дѢйствует.

Афанасій. По моему мнѢнію, не очень погано из языческаго навоза собираеш золото. Часто загребается в горничном ссорѢ монета царская, а родник здоровѢйшія воды грязью затаскивается.

Яков. Вить басня о исполинах, воздвигших брань противу бога, всѢм знакомая. Но она не перстом ли показывает на тѢх смѢлчаков, кои дерзновеннѢе и упрямѢе духу божественному сопротивляются, устремляясь с отчаянным упорством к великому, но совсѢм природѢ их не благоприличному званію.

Сіе сколь смердит богомерзостю и нечестіем, столь, напротиву того, благословенное господем дѢло, будьто полная роза и благовонный ландыш, сокровенною дышет красотою.

Сія красота называлась у древних препон — decorum, сіесть благолѢпіе, благоприличность, всю тварь и всякое дѢло осуществующая, но никоим человѢческим правилам не подлежащая, а единственно от царствія божія зависящая. И кто может человѢка наставить к тому, к чему сам бог преградил ему путь?

Отсюду, думаю, родился у них чудный сей философскій догмат: ‘Ότι μόνον ’αγαθον τό καλόν, сіесть: «Доброта живет в одной красотѢ». Отсюду у них же слѢдующая пословица: ‘Όμοιον πρός ‛όμοιον ’άγει θεός — «Подобнаго до подобнаго ведет бог». Она учит, что не точію знанія, но и высокостепенныя дружбы избраніе не от нас, а зависит от вышняго опредѢленія. Наше точію дѢло узнать себе и справиться, в кую должность и с кѢм обращеніе имѢть мы родились. И как сродность к званію, так и склонность к дружбѢ ни куплею, ни просьбою, ни насиліем не достается, но сей есть дар духа святаго, все по своему благоволенію раздѢляющаго; и послѢдующій благому сему духу человѢк каждое званіе хвалит, но принимается за сродное; всякому доброжелательствует, но дружит с тѢми, к коим особливое святаго духа чувствует привлеканіе. Сему вѢрному наставнику столь усердно послѢдовал Сократ, что и в самых мѢлочах его совѢтов придержался. Я вам недавно расказывал, коим образом сей муж, вышед из гостей, вернулся из переулка и пошел домой другою улицею, по одному только внутреннему манію, ничево не предвидя.

Афанасій. А если бы не воротился, тогда что такое?..

Яков. То же, что другим, не послѢдовавшим. Нечаянно навстрѢчу гонимое стадо свинное всѢх их перемарало, как видно из книги Плутарховой о ангелѢ хранителѢ Сократовом. И нелзя повѢрить, чтоб сей муж, находясь в бесѢдах, не по болшей части бесѢдовал о сем премудром наставникѢ и главѢ щастія. Оттуду носится и у нас премудрая сія пословица: «Без бога ни до порога, а с богом хоть за море». А когда таких бесѢдников не стало в Афинах, тогда источник, напаяющій сад общества, и родник мудрости совсѢм стал затаскан и забит стадами свинными. Стада сіи были соборища обезьян философских, кои, кромѢ казистой маски (разумѢй, философскую епанчу и бороду), ничево существа от истинныя мудрости не имѢли. Сіи растлѢніем спортили самое основаніе афинскаго юношества. Оно и вздумать не могло, дабы заглянуть внутрь себе к божественному своему предводителю. Беспутно стремилися вслѢд бѢшенных своих замыслов, будьто олень, котораго крилами бьет по очам сидящій на рогах его орел, дабы как можно пробраться к знатнѢйшим званіям, нимало не разсуждая, сродны ли им тѢ званія и будут ли обществу, а во-первых, сами для себе полезными. Только бы достать блистательное, хоть пустое оно, имя или обогатиться.

Судите, коликое множество там было пожаловано ослов мулами, а мулов лошаками. Тогда-то богочтеніе превратилося в яд, в раздоры — в суевѢріе и лицемѢріе, правленіе — в мучительство, судейство — в хищеніе, воинство — в грабленіе, а науки — в орудіе злобы. Сим образом, воинствуя противу Минервы, здѢлали себѢ защитницу свою враждебною, а республику погибельною.

Афанасій. Или я ошибся, или ты твою языческую дѢву Минерву не беззаконно обрѢзал, но так, как велит обряд обрѢзанія, дабы непорочно посвятить ее господеви богу нашему. Она перестает быть идолослужительною, не означая впред тлѢнную плоть и кровь, но служит являющемуся под именем, будьто под одѢяніем ея, тому, о ком написано: «Вы есте храм бога жива, и дух божій живет в вас». Кратко скажу: нынѢ египетская Ісыс и именем, и естеством есть то же, что павловскій Іисус. «ВѢм человѢка...» Но скажи мнѢ, каковы были афиняне в то время, когда Павел к ним пришол — мудрые ли?

Яков. Если бы ты перезнал всѢ твои тѢлесные уды, минув голову, и от самаго рождества твоего, не вѢруя о пребываніи ея, можно ли почесть тебе за знатока или за изряднаго анатомика?

Афанасій. Фу!.. В то время был бы я самой изрядненькой чучел.

Яков. Тогда бы ты был родной Павловых времен афинянин. Скажи мнѢ, кая мудрость быть может в непознавших естества божія? Одно тлѢнное естество в сердцах их царствовало. ЗѢвали они на мірскую машину, но одну только глинку на ней видѢли: глинку мѢрали, глинку считали, глинку существом называли, так как неискусный зритель взирает на картину, погрузив свой тѢлесный взор в одну красочную грязцу, но не свой ум в невещественный образ носящаго краски рисунка или как неграмотный, вперившій тлѢнное око в бумагу и в чернило букв, но не разум в разумѢніе сокровенныя под буквами силы. А им и на ум не всходило сіе нетлѢннаго нашего человѢка чудное слово: «Плоть — ничто же, дух животворит». У них тое только одно было истиною, что ощупать можно. Глиняные душки — тѢ их защитники. Каждое мнѢнійцо — то их божок, а каждый божок — то их утѢшенійцо. Собачою охотою чествовали Діану, математикою — Юпитера, или Діа, мореплаваніем — Нептуна. Инаго бога чтили оружейным брязком, иных великолѢпными пирами и уборами и протчая.

Одно точію осязаемое было у них натурою или физыкою, физыка — философіею, а все неосязаемое — пустою фантазіею, безмѢстными враками, чепухою, вздором, суевѢріем и ничтожностью. Кратко сказать, все имѢли и все ра-зумѢли.., кромѢ что, не узнав нефизыческаго, нетлѢннаго бога, с ним потеряли нѢчтось, разумѢй, «мир душевный».

А хотя чувствовали, что как-то, что-то, чем-то, тайным коим-то ядом жжет и мятежит сердце их, но оно как неосязаемое, так и презираемо было дотоль, доколь сія искра выросла в пожар неугасаемый. Бывает же сіе в каждом, что хотя весь мір приобрѢсть удастся, однак неизглаголанными воздыханіями сердце внутрь вопіет о том, что еще что-то не достает нѢчтось и будьто странная и ненатуралная у больнаго жажда не утоляется.

Так же то здѢлалось и с афинянами: они чувствовали, что вся вселенная мудрость их прославляет, коею будьто богатыми товарами род человѢческій снабдѢзали. Но при всем том принуждены внимать тайному сердечному воплю. Начали догадываться, что доселѢ не все-на-все перезнали и что, конечно, нужны еще какія-то колеса для коляски.

Сей недостаток своего хвальнаго и прехвальнаго одной только іезекіилевских колес вѢчности непонимающаго разума поставленным монументом признали пред цѢлым свѢтом. КромѢ любезнѢйших своих богов, кои всю их мудрость, будьто ложные камни столп, почастно составляли, построили храм тому богу, котораго сіянія, как очи, кровію играющія, солнечнаго свѢта понять и снесть не могли. Храм тот был с сею надписью: «НевѢдомому богу».

Павел наш, между множеством кумирниц сей храм примѢтив, ухватился за желанный повод к благовѢстію. Начал предисловіе, что афинскаго шляхетства мудрость по всему видна, но что еще нѢчтось к совершенной их мудрости не достает однак.., как сами в сем благородною оною надписью признаваются. Сего ж то де вам благовѢствую. Стал странник сей разгребать физыческій пепел, находит в нем божественную искру и тое господственное естество, кое им, кромѢ пепелныя натуры, понятно не было; показывать, что пепелное или глиняное естество, в коем сердце их обитало, есть идол, разумѢй, видимость и одно ничто, тма и тѢнь, свидѢтельствующая о живой натурѢ, нетлѢнным словом своим вѢки сотворившей, и что сіе слово есть вторый человѢк в перстном тѢлѢ нашем, живот и спасеніе наше... И сіе-то есть благовѢстить нетлѢніе воскресенія. Но можно ль излѢчить больнаго, почитающаго себе в здоровых? НѢт труднѢе, как вперить истину в глупое, но гордое сердце. ПроповѢдь воскресенія здѢлала Павла нашего буйством у афинян и игралищем у их мудрецов. Отсюду-то породились его рѢчи: «Мнящеся мудры быти, объюродѢша». «ГдѢ премудр? ГдѢ книжник?..» Вот сколь мудрые были афинцы. во время Павлово!

Григорій. Видно, что они любомудрствовали так, как медвѢдь пляшет, научен в рожкѢ.

Афанасій. Конечно, пляшет по наукѢ своей; и есть пословица: «Медведя да учат...»

Григорій. Учат, но вовѢки ему не умѢть.

Афанасій. Почему?

Григорій. Потому, что сіе дѢло чоловѢчое, не медвежое.

Афанасій. Однако же он пляшет.

Григорій. И волк в баснях играет на флавтѢ козліонку.

Афанасій. А для чего не играть, если научился?

Григорій. Какой сей капелмейстр, такой твой танцмейстр.

Афанасій. Иное дѢло басня, а медвѢдь пляшет дѢйствительно.

Григорій. Если ты так дѢйствительно кушаеш, как он пляшет, чуть ли и сам заохотишся танцовать.

Афанасій. Как же недѢйствительное то, что дѢло?

Григорій. Без вкуса пища, без очей взор, без кормила корабль, без толку рѢчь, без природы дѢло, без бога жизнь есть то же, что без размѢра строить, без закроя шить, без рисунка писать, а без такта плясать... Спроси ж теперь, как недействительное то, что дѢло?

Афанасій. Для чего ж забавно, когда он танчит?

Григорій. Для тово, что смѢшно, а смѢшно затѢм, что несродно и неприлично. Итак, нѢт безтолковѢе и вреднѢе, как медвежая твоя пословица. Будь волк поваром, медвѢдь мясником, а лошак под сѢдоком. Сіе дѢло честное. Если ж волк свиряет в свирѢлку, медвѢдь пляшет, а лошак носит поноску, нелзя не смѢяться. Всякая безвредная неприличность смѢшит. А когда уже стал волк пастухом, медвѢдь монахом, а лошак совѢтником, сіе не шутка, но бѢда. О когда б мы проникнули, коль сіе обществу вредно! Но кто может пектися о других ползѢ, презрев собственную? И если для себе зол, кому добр будет? Самим себѢ суть убийцы, борющіеся с природою. Коликое мученіе — трудиться в несродном дѢлѢ? Самое пиршество без охоты тяжелое. Напротив того, в природном не точію труд сладок, но и сама смерть пріятна.

И сія-то есть вина тому, что во всяком званіи находятся щасливые и нещасливые, спокойные и безпокойные, куражные и унылые. Запри несроднаго в уединеніе, оно ему смерть, а с природою — рай. «Уединеніе для мене — рай, — вопіет блаженный Іероним, — а город — темница». «О уединеніе! — кричит другой, ему подобен, — умерщвленіе порокам, оживленіе добродѢтелям!..» Для таковых сердец самая внутренняя пустыня тѢм многолюднѢе, чемь уединеннѢе, а дѢлнѢе тѢм, чемь празднѢе; будьто виноградная ягода тѢм в сладкой своей силѢ богатѢет, чемь варит и сокращает ее солнце в полудни.

Афанасій. Зачем же люди сунутся в звае без природы?

Григорій. Самих их спроси.

Афанасій. Конечно, охота влечет их.

Григорій. Конечно, тѢ не виноваты, коих принуждают к сему.

Афанасій. А если охота, откуду ж им мучиться? С охотою все пріятно. А гдѢ охота, там и природа. Охота, по твоей же сказкѢ, есть родная дочь природы. Как же?..

Григорій. О крючкотворная тварь! Как прехитрый змій, вьешся, развиваешся в разные свертки.

Афанасій. Пожалуй, не сердись! «Яко лестцы и истинны».

Григорій. Хорошо: выслушай же прежде басеньку.

БАСНЯ О КОТАХ

Кот из пчельника по давней знаемости пришол в деревню к своему товарищу и принят великолѢпно. Удивлялся во время ужина изобилію.

— Бог мнѢ дал должность, — сказал хазяин, — она приносит на дом мой в сутки по двадцати туш самых добрых мышей. СмѢю сказать, что я в деревнѢ великим Катоном.

— Для того-то я пришол повидаться с вами, — говорил гость, — и освѢдомиться о щастіи вашем, при том и ловлею позабавиться. Слышно, что у вас харошія появились крысы.

После ужина легли спать. Хазяин во снѢ стал кричать и разбудил гостя.

— Конечно, вам страшное нѢчто во снѢ явилось?

— Ох братец! Казалось, будьто я утоп в самой безднѢ. А я ловлею веселился. Казалось, будьто поймал самую чистую сибирскую крысу.

Гость опять уснул, выспался и проснулся. Услышал воздыхающаго хазяина.

— Господин Катон! Ужель вы выспались?

— НѢт! Я послѢ соннаго стршилища не спал.

— Ба! А для чего?

— Такая моя натура, что, раз проснувшись, уснуть больше не могу.

— Что за причина?

— Тут есть тайна... Ах, друг мой! Не знаеш, что я обовязался быть рыболовом для всѢх котов в сем селеніи. Ужасно мене безпокоит, когда вспомню лотку, мрежу, воду...

— Зачем же ты взялся за рыболовство?

— Как же, братец? Без пропитанія в свѢтѢ не проживеш. Сверх того, и сам я к рыбѢ великій охотник.

Гость, пошатав головою, сказал:

— О государь! Не знаю, в коей силѢ понимаеш имя сіе: бог. Но если бы ты придержался твоей природы, которую безвинно обвиняешь, был бы гаразда одною в сутки тушею доволнѢе. Прощай с твоим щастіем! Моя нищета лучше.

И возвратился в свой лѢсок.

Отсюду родилась притча сія: Catus amat pisces, simul odit flumen aquarum — «Кот охотник к рыбѢ, да воды боится». Сіе нещастіе постигает всѢх охотников не к званію, но к доходам. Не нещасное ли разсужденіе — любить от хазяина платеж, а виноград копать не быть охотником? Конечно, тот не охотник, кто не природный. Природному охотнику больше веселія приносит самая ловля и труд, нежели поставленный на стол жареный заец. На искусной живописи картину смотрѢть всякому мило, но в пиктурѢ один тот охотник, кто любит день и ночь погружать мысли своя в мысли ея, примѢчая пропорцыю, написывая и подражая натурѢ.

Никто не пожнет твердой славы от коего-либо художества, если около онаго трудиться не почтет за сладчайшее, самую славу превосходящее увеселеніе. А тот уже самый вѢрный друг званію своему, если и самая доходов убыль нищета, хула, гоненіе — любви его угасить не может. Но без природы труд сладок быть никак не может.

Многіе, презрѢв природу, избирают для себе ремесло самое модное и прибыльное, но вовся обманываются. Прибыль не есть увеселеніе, но исполненіе нужности тѢлесныя, а если увеселеніе, то не внутреннее; родное же увеселеніе сердечное обитает в дѢланіи сродном. ТѢм оно слаже, чем сроднѢе. Если бы блаженство в изобиліи жило, то мало ли изобильных? Но равнодушных и куражных скудно.

Изобиліем снабдѢвается одно точію тѢло, а душу веселит сродное дѢланіе. Сія-то есть зала сладчайшаго ея пиршества. Тут-то она, будьто хитрая машина, в полном своем ходу обращаясь, радуется и, находясь при одном ржаном хлѢбѢ и водѢ, царским чертогам не завидит.

КАРТИНА ИЗОБРАЖЕННАГО БѢСА, НАЗЫВАЕМАГО ГРУСТЬ, ТОСКА, СКУКА

Если же отнять от нея сродное дѢйствіе, тогда-то ей смертная мука. Грустит и мятется, будьто пчела, заперта в горницѢ, а солнечный свѢтлѢйшій луч, окошка пронзающій, зовет ее на цвѢтоносные луга. Сія мука лишает душу здравія, разумѢй, мира, отнимает кураж и приводит в разслабленіе. Тогда она ничем не довольна, мерзит и состояніем и селеніем, гдѢ находится. Гнусны кажутся сосѢды, невкусны забавы, постылые разговоры, непріятны горничныя стѢны, немилы всѢ домашніе; ночь скучна, а день досадный; лѢтом зиму, а зимою хвалит лѢто; нравлятся прошедшіе, Авраамскіе вѢка или Сатурновы; хотѢлося бы возвратиться из старости в младость, из младости в отрочество, из отрочества в мужество; хулит народ свой и своея стороны обычаи, порочит натуру, ропщет на бога и сама на себе гнѢвается. Тое одно сладкое, что невозможное; вожделѢнное, что минувшее, завидное, что отдаленное. Там только хорошо, гдѢ ея, и тогда, когда ея нѢт. Больному всякая пища горка, услуга противна, а постѢль жостка. Жить не может и умрѢть не хочет.

Млось у врачей есть предводительницею всѢм тѢлесным болѢзням и возмущеніям. А душевное неудовольствіе дверь есть всѢм сердечным страстям и внутренним обуреваніям.

Не виден воздух, пѢнящій море, не видна и скука, волнующая душу; не видна — и мучит: мучит — и не видна.

Она есть дух мучительный, мысль нечистая, буря лютая.

Ламлет все и возмущает, лѢтает и садится на позлащенных крышах, проницает сквозь свѢтлые чертоги, присидит престолам сильных, нападает на воинскіе станы, достает в кораблях, находит в Канарских островах, внѢдряется в глубокую пустыню, гнѢздится в душевной точкѢ...

Вить тоска вездѢ лѢтает, На землѢ и на водѢ; Сей дух молній всѢх быстряе Может нас сыскать вездѢ.

Един вышній отец бурю сію в тишину обратить, управить к гавани, а душу сродным дѢланіем, будьто броздами и уздою буйную скотину, удержать может.

Афанасій. О брате! Странное влагаеш во уши мои... А народ скуку ни во что ставит и к прогнанію сего непріятеля за чрезчурь допольное оружіе почитает деньгу, вино, сады, музыку, шутки, карты, проездки...

Григорій. О друг мой! Не ничто есть то, что возрастает в великое. Не почитай малым тое, что ведет за собою немѢлкое. Малая в кораблѢ скважина впущает внутрь страшную стечь. Не думай, что невидное и безсильное есть то же. А народ, одно то за существо почитая, что в кулак схватить может, там боится, гдѢ нѢт страха, и напротив того.

Вексель не бумагою и чернилами страшен, но утаенною там обовязательностью. Бомба не чугуном опасна, но порохом или утаенным в порохѢ огнем.

Все невидное сильняе есть своего виднаго и от невиднаго зависит видное.

Скука у древних христіанских писателей названа бѢсом унынія. Чего сія ожившая искра не дѢлает? Все в треск и мятеж обращает, вводит в душу все нечистых духов ехиднино порожденіе. Гризущая мысль не червь ли неусыпающій и не ехидна ли есть? Палящая печаль или зависть не лю-тый ли дух есть и не лютая ли мысль? А мысль злая не тайный ли и лютый есть язык, о коем сын Сирахов: «Зубы его — зубы львовы, убивающіи душу».

Сіе столь тяжело, что лучше душа изволяет несродное и вредное брѢдить, нежель быть от природнаго дѢла упражненною.

Отсюду всѢх безобразных дѢл страшилища и саморучныя себе убійства.

А когда апостол Іяков сказует, что маленькая частица — язык, но, будьто кормило кораблем, цѢлым владѢет тѢлом — так не мысль ли движет и правит тѢлом? МѢлкая язычная частица есть одна видная тѢнь и будьто шумящій воздухом часобойный колокольчик, а самая пружина и существо есть мысль. Мысль есть невидная глава языка, сѢмя делу, корень тѢлу. Мысль есть язык немолчный, неослабная пружина, движимость непрерывная, движущая и носящая на себѢ, будьто обетшающую ризу, тлѢнную тѢлесную грязь, прильнувшую к своей мысли и ищезающую, как тѢнь при яблонѢ.

Видиш ли, друг мой Афанасій, что невидное сильняе есть своего виднаго и от невиднаго зависит видное.

К сему хору прищалкивает Іереміа, называя человѢком не тѢлесный вид, но сердце, яко неисчерпаемое сокровище мысленных таин. «Глубоко сердце человѢку... и человѢк есть...» (глав. 17).

Если сердечное око — сѢмя злое, тогда все тѢло злое и всякое дѢло приносит плоды горести. Горестному источнику грустные поточки.

Афанасій. Ты заврался, дружище... Я слыхал и увѢрен, что Іереміино слово касается до библіи. В ней тлѢнь образов подобна тѢлу, а сокровенное в образах божіе вѢдѢніе подобное утаенным в тѢлѢ сердечным мыслям. ЯснѢе пересказать слово его так. Библіа есть будьто один человѢк или Адам. Глинку и тѢло его всяк видит, а сердце закрыто, и дух жизни в нем не виден. Сіе то же есть, что у Павла: «Кто разумѢ ум господень?»

Григорій. Узнай же прежде самаго себе, тогда познаеш и Адама с Евою. РазвѢ нелзя мнѢ библейнаго слова рѢчь приточить к человѢку, когда вся библіа уподобляется человѢку? Для того-то, сирѢчь, сдѢлала пророк человѢка образом двоестественныя библіи, что одно в нем есть видное, второе невидное, так как сердце морское или тончайшая вода в облакѢ, из моря исходящем.

Афанасій. По крайней мѢрѢ ты, братец, не туда заѢхал. Ѣхал в Казань, да заѢхал на Рязань». Теченіе нашей рѢчи было о природных упражненіях, о веселіи и мирѢ, а теперь дѢло дошло до сокровищ мысленных, потом докотится до сокровищ снѢжных, что в ІовѢ...

Григорій. Пожалуй, не печалься! Не очень в сторону заѢхали. Веселіе и радость недалече от сердца, а сердце всегда при своих мыслях, как источник при своем токѢ.

Афанасій. Ну, добро, быть так. Скажи же мнѢ: для чего иной сроднѢе к нижней должности и к подлѢйшему ремеслу?

Григорій. А мы мнѢ скажи: для чего иному пища простая здоровѢе?

Афанасій. Конечно, для того, что сроднѢе.

Григорій. Так и сроднѢе иной к подлѢйшему ремеслу для того, что для его оно полезнѢе.

Афанасій. Для чего же, скажи мнѢ, и почему полезнѢе?

Григорій. Потому, что куражнѢе, забавнѢе и веселѢе.

Афанасій. Так ты только мнѢ скажи, почему веселѢе?

Григорій. Потому, что с богом. Без бога ничто не веселит. О чудный ты вопросник!.. Вить когда сродно, тогда и с богом. Чево ж тебѢ далѢе спрашивать? Довольно точію спросить: сродно ли, сирѢчь, хощет ли бог? Воля божія есть то верх и закон законов; не ходи далѢе... А ты спрашиваеш, почему сродно? СирѢчь, почему так бог хочет? А если должен он тебѢ дать отчет в дѢлах своих, спроси его и требуй в отвѢт: почему он землю и воду здѢлал преклонными долой, а воздух и огонь стремительными выспрь? Для чего огонь все снѢдает, кромѢ виссона, или каменнаго льна обратить в пепел не родился? Почему малая рыба, названна у римлян remora, имѢет сродность удержать стремленіе корабля, прильнувши к его брюху? Почему природа делфинова любит горячо человѢка, но зміина ненавидит, а львиная трепещет поющаго пѢтуха?.. Природа и сродность значит врожденное божіе благоволеніе и тайный его закон, всю тварь управляющій; знать то, что есть подобіе в душѢ и в том дѢлѢ, к которому она стремится, каковое равенство между другом и другом, а сходство между пищею и желудком. «Подобное течет к подобному». Царствіе божіе и правда его внутрь тварей, есть. Никого он не обижает, вливая закон сродностей. Один к одному, другій к другому, сотый к сотому, хотя к подлому званію или ремеслу, но не к безчестному, а для его забавному и полезному, если устремляется с богом, щаслив.

Что тогда бы было, когда бы бог блаженство наше заключил в одном коем-либо званіи? Тогда бы щастіе ограниченно было тѢснотою одной стороны и одного только времени. Тогда могл ли бы бог в одной сторонѢ и в одном времени помѢстить весь род человѢчій, когда каждому щастіе нужно? Возможно ль, чтоб в одном родѢ пищи или в двоих заключалося здравіе? Всемірная божія економія безчис- ленную тварь и дыханіе троих точію жребіев пищею пропитать может ли?

Все то одно: не можно и безполезно. Если бы было полезно, было бы и можно. А не могти безполезнаго здѢлать — сія есть неизреченная сила его и власть.

Сколь же теперь премудро дѢлается, что одной твари бывает ядом и смертію, тое ж для другой ядью и здравіем. Сколько родов твари, столько родов пищи, и всякое дыханіе имѢет внутренній позыв к сродной себѢ. Когда ж отец наш небесный столько радит о тѢлѢ, тогда о душѢ много больше.

ПРИМѢТЫ НѢКІИХ СРОДНОСТЕЙ

Афанасій. Трудно узнать свою природу, а чужую познать и того трудняе. Узнаеш, да поздо. Черепаха ошибку почувствовала, как начала летѢть.

Григорій. Не поминай мнѢ трудности в нужном дѢлѢ. Нельзя никак, чтоб натура нужное здѢлала трудным. Не нужно, сирѢчь не полезно, а тѢм-то и трудно летѢть черепахѢ, но не соколу. Трудно-де узнать... Да гдѢ ж тот, кто охотник узнать? Сложившему крила трудно летѢть и самому орлу. Знаеш ли, что землемѢры узнавают высоту превысокаго фарійскаго терема из одной его тѢни.

Всякая тайна имѢет свою обличительную тѢнь. Трудно распознать между дружеским и ласкательским сердцем, но наружная тѢнь, будьто изъяснительное штекло, и самые сердечные закоулки ставит в виду острым блюстителям.

Смотри, когда мальчик, здѢлав для игрушки воловый ярем, налагает оной щенкам или котикам, — не сія ли есть тѢнь хлѢбопашескія в нем души? И не позыв ли к земледѢланію?.. Если припоясует саблю, — не аппетит ли к воинствованію?..

Когда трилѢтній отрок самовольною наслышкою перенимает божественныя пѢсни, любит заглядать в священныя книги, перекидать листы, смотрѢть то на таинственных образов картинки, то на буквы, — не сіе ли обличает тайную искру природы, родившія и зовущія его в упражненіе богословское? Невидимая его сила в нас и божество, безпритворными сими твареніями разумѢваема, ясно изображается.

Зачем же блаженство ограничивать в одном житія родѢ или в двоих?

Бог вездѢ есть, и щастіе во всяком состояніи, если с богом в оное входим. Нужно только узнать себе, куда кто рожден. Лучше быть натуралным котом, нежель с ослиною природою львом.

Ганяться в званіи за доходами есть неложный знак несродности. Не лишишься доходов, если будет в тебѢ царствіе божіе в силѢ своей.

Не чудо ли, что один в изобиліи скуден, а другой в скудости доволен? Видно, что природа больше прилагает хитрости, вылѢпливая фигуру мурашкину, нежели слонову, и дивнѢйшій царствія божія промысл можно видѢть: в пчельных роях, нежели в овечьих и воловых стадах.

Бог богатому подобен фонтану, наполняющему различные сосуды по их вмѢстности. Над фонтаном надпись сія: «Неравное всѢм равенство».

Льются из разных трубок разные токи в разные сосуды, вкруг фонтана стоящіе. Меншій сосуд менѢе имѢет, но в том равен есть большему, что равно есть полный. И что глупѢе, как равное равенство, которое глупцы в мір ввесть всуе покушаются? Куда глупое все то, что противно блаженной натурѢ?.. Боимся голода, не помня, что гаразда множайшіе умирают из пресыщенія. Глупая грусть сама не знает, чего желает. Самое пресыщеніе не от скуки ли? Лучше умрѢть, нежель всю жизнь тосковать в несродностях. Несродность всякія праздности есть тяжелѢе. И легоче не ползать, нежели лѢтать для черепахи. Не ползая, лишается точію сродныя забавы, а лѢтая стенает сверх того под несродным бременем.

Яков. Слушай, Афанасій! Слыхал ли ты басню о дворовом псу и ослѢ, что...

Афанасій. Да, довольно мы третово дни смѢялись, как он, завидуя собачьим ласкавостям, спятился копытами на брюхо хазяину. Как черепахѢ не бывать орлом, так ослу придворным человѢком.

Ермолай. А скажи, которую награду получил осел, встрѢтившій хазяина придворною ласкавостью?

Афанасій. Тую, что служитель, снявшій с королевскаго платья в присутствіи блоху.

Лонгин. Таковых всѢх точный есть герб — обезьяна. Дивно, что они ее не вырѢжут на своих печатях. На печати Августа кесаря были сила: Festina lente — «ПоспѢшай с совѢтом». А на их печать пристало слово: «Дерзай хоть не к стати». Общій наш друг — вы знаете, кто мнѢ в умѢ — описал басню о козліонкѢ и о свиряющем волкѢ, приточив к ней слѢдующее наставленіе: Tu nihil invita dices facies-ve Minerva, сирѢчь: «Не говори и не дѢлай ничево без благоволенія Минервы». Довелось у его спросить, что значит древняя пословица: «Без благоволенія Минервы»? ОтвѢчал: «На пялься к тому, что не дано от природы». «Без бога, знаеш, нелзя и до порога». «Если не рожден, не суйся в книгочество». Ах, многіе чрез то в вѢчну пали муку, не многих мати породила к школѢ.

Хочеш ли блажен быть? Будь доволен долею твоей природы.

Самая его аффабулаціа, вот она:

Tu nihil invita dices facies-ve Minerva. Quae Natura negat. scilicet illa fuge. Si non es natus Musis, fuge discere Musas. Heu! multos perdit fistula docta viros. Paucos justa parens Musis Natura creavit. Esse ne vis felix? Sorte quiesce tua.

Изрядно великая Россіа говорит: «За богом пойдеш, доброй путь найдеш». Видно, что усердно послѢдовать богу есть сладчайшій источник мира, щастія и мудрости. Да знает же всяк свою природу и да искушает, «что есть благоугодно богу». Общество есть то же, что машина. В ней замѢшательство бывает тогда, когда ея части отступают от того, к чему оныя своим хитрецом здѢланны.

СРОДНОСТЬ К ХЛѢБОПАШЕСТВУ

Слушай, Афанасій! Скажи ж теперь, кой ты звѢрок, что за птичка и чем рожден?.. МнѢ кажется, ты рожден к земледѢлству.

Афанасій. Правда, что я сады, поля, лѢса люблю по природѢ, но отец мой есть точный земледѢл.

Лонгин. Слава богу! Ты к сему родился затѢм, что иные к иному; а они рожденны к другому потому, что ты к сему. Божіе сіе царство есть: не спорь же. Прибирайся пахать землю, заготовлять пищу для людей и скотов, водить стада или пчелы или что твой в тебѢ господь повелит. Не бойся: самый в дѢланіи твоем труд будет для тебе сладчайшій, нежели благовонный воздух, чистыи вод потоки, птиц пѢніе, нежели и самые трудов твоих плоды. Сего ожидает от тебе отечество твое.

Если ж не повинешся господеви, знай, что грусть загризет душу твою средѢ позлащенных палат и заплачеш, вспомнив поля зеленыя. Рано скажеш: «Когда тот день пройдет?..» А в вечер скажеш: «Когда тот рассвѢт будет?».

Или скажу тебе мойсейскими словами: «Будет живот твой висящ пред очима твоима, и убоишся в дни и в нощи, и не будеши вѢры яти житію твоему». Заутра речеши: «Како будет вечерь?..» И в вечерь речеши: «Како будет утро?..» От страха сердца твоего им же убоишися, и от видѢній очес твоих ими же узриши».

Сіе-то есть жить в тѢлесном изобиліи, а лишиться душевнаго утѢшенія, имѢть господа своего, висяща над очима твоима и не покрывающаго, будьто гнѢздо и птенцы своя, но біющаго по сердечным зѢницам, как орел оленя, сидящій на рогах его

Афанасій. Уже вы другой раз вспомнинаете орла с вашим оленем.

Лонгин. Довелось читать, что орел оленя на пищу убить намѢревая, прежде качается по пѢску, чтобы зассорить крила, потом взлѢтует на оленя и, сидя на рогах, бьет крилами по очам, поколь то ударами, то пѢском обезъочит. А слѢпой олень быстрѢе стрѢлы по холмах стремится и, взбег на стремины, падает в бездну и разбивается. «Блаженный слышащ[іи] слово божіе и хранящіе его».

Друг мой, Афанасій!..

СРОДНОСТЬ К ВОИНСТВУ

...Может быть ты воином родился?

Афанасій. Не хочу... Я не воин. Я законник. Гражданскіе законы знать — то мое дѢло.

Яков. Дай бог вам знать законы да и вкус чувствовать. Тать крадет, однак знает закон: «Не укради».

Ермолай. Что до мене надлежит, куда мнѢ мил всяк человѢк в сродности своей! Не могу довольно насладиться позором, когда он дѢйствует, и его дѢйствіе, как смирна, издает благовоніе. И воином кто рожден, дерзай, вооружайся!.. С природою скоро научишся! Защищай земледѢлство и купечество от внутренних грабителей и внѢшних непріятелей. Тут твое щастіе и увеселеніе. Береги званіе, как око. Что слаже природному воину, как воинское дѢло? Закалать обиду, защищать страждующую и безоружную невинность, заступать общества основаніе — правду — сей есть его пресладкій завтрак, обѢд и ужин. Не бойся: с богом легко тебѢ будет несть голод, жажду, холод, жар, безсонницу, кровокаплющія раны и самый страх смертный и гаразда легоче, нежели без его противное сему, да уразумѢеш, сколь сильная природа. Сіе воинское горе с богом тебѢ будет во сто раз пріятнѢе ранков и доходов твоих. Ранк носить может всяк, но дѢло дѢйствительно дѢлает один тот, кто природный. ДѢло и без ранга дѢлом, но ранг без дѢла ничто, а дѢло без бога.

Если ж, званіе божіе презрѢв, пойдеш вслѢд своих прихотей и посторонних совѢтников, не забудь проститься навѢк со всѢм утѢшеніем, хотя бы ты схоронился в рогѢ изобилія, и, боясь умереть по тѢлу, станеш всеминутно терпѢть душевную смерть.

Отнять от души сродное дѢланіе — значит ее лишить живности своей. Сія смерть есть люта. Знаю, что щадиш тѢло, но убиваеш душу. Сія замѢна есть худа.

Не понимаю, к чему имѢть меч, если не тое сѢчь, на что он выкован. И не разумѢю, к чему носить тѢло, если щадѢть, на то терять, к чему кто им одѢт. ПовѢрь, что самая Мафусалова жизнь вся пропала и самый есть ад, если не истощенна на то, к чему тебѢ господь твой дал оную. Коль сладкая здравія и лѢт трата в главноприродном дѢлѢ! Тогда-то жизнь наша бывает жертвою благоуханія господеви. Опера, книги, пѢсня и жизнь не от долготы, но от благолѢпія и доброты цѢну свою получает. ЦѢна всему и благолѢпіе — бог. «Красота в десницѢ твоей...» С богом краткая жизнь исполняет долгія лѢта, а дѢло с ним есть само себѢ верховна награда.

Афанасій. Но что значит то, что говорят студенты: Ars perticit naturam?

Григорій. Правда, что наука приводит в совершенство сродность. Но если не дана сродность, тогда наука что может совершить? Наука есть практика и привычка и есть дочь натуры. Птица может научиться лѢтать — не черепаха.

Куда мы хитры находить вылазку, гдѢ не надобно! Удивительно, что всякая тварь послѢдует создателеву предводительству. Один чрез непослушаніе человѢк глупомудрою дѢлается мартышкою, засмотрѢвся на слѢпую моду, не на мановеніе прозорливыя природы. Кто зовет в лѢса и сады род соловьев и дроздов, на поля жаворонков, а жаб в воды и болота? Кто ведет рѢчные потоки к морю? Кто влечет к магниту сталь? Кто устремляет дрожащій пламень выспрь? Сей есть бог наш, всѢми царствующій и всѢм все домостроящій.

Все то сносное, что природное, и симпатіа (συμπάθεια) значит природную сносность, касающуюся к дружбѢ, к пищѢ, и паче всего к избранію званія.

Если кто щасливо живет в изобиліи, не потому щаслив, что в изобиліи, но что в изобиліи с богом. А без сего гораздо его щасливѢе природный нищій. Не все рождены к изобилію.

Естли математик, медик или архитектор щаслив, конечно, щастіе тое зависит от природы, родившія его к тому. А без ея он бѢдная и смѢшная тварь. С богом святым низкое возводится, а без его низводится и высокое. Щастіе наше внутрь нас... пускай никто не ожидает щастія ни от высоких наук, ни от почтенных должностей, ни от изобилія... Нет его нигдѢ. Оно зависит от сердца, сердце от мира, мир от званія, званіе от бога. Тут конец: не ходи далѢе. Сей есть источник всякія утѢхи, и царствію его не будет конца.

СРОДНОСТЬ К БОГОСЛОВІИ

Да умножит же господь царствія своего благовѢстники! Да возобновит время, написанное у Исаіи: «Иже до конца не премолкнут поминающе господа». Да вострубят и возопіют тѢ, о коих сам милостиво изволит спрашивать: «Кіи суть, иже яко облацы летят и яко голубы со птенцы ко мнѢ?» Да возсіяет всевожделѢннѢйшій день оный! «СвѢтися, свѢтися, Іерусалиме!.. Се тма покрыет землю и мрак на языцы. На тебѢ же явится господь».

Сіи проповѢдники, как из червячков пчелы, раждаются из студентов. Студент ли ты рожден? Смотри ж, так ли оно? Ты, может статься, червячок, но подложный: из сих раждаются трутни. Они вначалѢ с великим шумом ведут свой хор, но, наконец, бывают постыдны и изгнанны из дому божія.

НѢсколько ты, может быть, к сему родился, но главное твое рожденіе для инаго дѢла. И как быть можеш проповѢдником, находясь сам царствію божію противником? Внемли ж себѢ, испытай опасно. Осмотрись исправно... а если оно точно так и не тщеславіе, ни прибыль, но сам господь тебе зовет врожденною к самому дѢлу любовію, ступай вслѢд его и прибирайся к званію. Оставь все дѢла. Для того ты к сему рожден, что другіе к другому.

БѢгай молвы, обьемли уединеніе, люби нищету, цѢлуй цѢломудріе, дружи с терпѢніем, учись священным языкам, научись хоть одному твердо и будь в числѢ научоных для царствія божія книжников, о коих Христос: «Всяк книжник, научивыйся царствію б[ожію]...» Вот для чего сіи книжники учатся языкам. Не бойся! Голод, холод, ненависть, гоненіе, клевета, руганіе и всякий труд не только сносен, но и сладостен, если ты к сему рожден. Господь твой — сила твоя. Сіе все здѢлает тебе острѢе и крилатѢе. Устремленіе природы, будьто ключевой поток или пламень, быстрѢе рвется чрез препятствія. Привитайся с древними языческими философами. ПобесѢдуй с отцами вселенскими. Наконец, пойдеш в землю израилскую, в самый Вифлеем, в дом хлѢба и вина, в священнѢйшій храм библіи, поя с Давидом: «Возвеселихся о рекших мнѢ...» Коль опасно входить в сей чертог! ИмѢй одѢяніе. Омый руки и ноги. Потом садись за безсмертный стол сей. Но берегись! Не тѢснися в солонку с господином. Помни, что не твоя плотская, но господня есть трапеза. Сохрани тебе бог! Умреш, естли будеш Ѣсть кровь. Ѣжь кровь и плоть господню, а не твою. «Да благо тебѢ будет и угодно будет пред господом богом твоим». Принимай, но от господа; кушай, но для господа; насыщайся, но пред господем.

Коль многіе жерут, но пред собою, не пред господем. Не дай тебѢ бог вкусить от древа смерти! «РазумѢй, яже глаголю...» Премудрость божія, безспорьно, что на наших улицах и средѢ наших стезь, будьто лѢствица утвержденна на землѢ стоит, но на высоких краях и на острѢйших остнах и на горных горах почивает. «Исходы ея, исходы суть живота и кто взыдет? Един господь уготовляет хотѢніе».

Коль о многих причастниках можно сказать с Іереміею: «Близь еси ты, господи, устен их, далече же от сердец их».

Печись прежде всего уразумѢть, что значит вѢра. НѢт нужнѢе ея. Но знай, что нигдѢ ее не найдеш, если не выроеш искры ея прежде внутрь себе. УзрѢв ее, ведай что начал ты соединяться с тѢм: «Господи, очи твои зрят на вѢру». И если не больше оныя в тебѢ будет, как зерно горчичное, тогда щасливо внійдеш в седмистолпный дом премудрости божія и насладишься на горнем мѢстѢ высоким умом божественнаго слова, плотію твоею облеченнаго, от его ж самаго научаясь.

В тридцати лѢтѢх утро истины свѢтать начинает. В сих лѢтѢх крещеніе Христово, оттвореніе небес, снисхожденіе святаго духа. «И той бѢ яко лѢт тридесят». В сем возрастѢ у жидов ставили во священники. Если ж уже ты призапасался хлѢбом Христовым и собылось на тебѢ: «Износит от сокровища своего новая и ветхая». В то время можеш удѢлять друзьям, благодѢтелям, ближним и дальним.

Долго сам учись, если хочешь учить других. Во всѢх науках и художествах плодом есть правильная практика. А ты, проповѢдуя слово истины божія, утверждай оное непорочнаго житія чудесами.

Нелзя построить словом, если тое ж самое разорять дѢлом, Сіе значит давать правила для корабельнаго строенія, а дѢлать телѢгу. Без святости житія корабельным мастером, может быть, можно здѢлаться, но проповѢдником никак нелзя, развѢ мартышкою его. Начало и конец званію сему, природная сила его и печать есть страх божій, всю нечистоту изгоняющій. Сей есть дар божій и ключ, данный от господа. Он один отверзает вход в дом Давидов и в тѢ библейныя внутренности: «В сокровищах спасеніе наше. И отверзет — и не будет затворяющаго, и затворит — и не будет отверзающаго».

Всегда бывает скудное число охотников к божіей истинѢ. Сіе да приводит тебе не в негодованіе, но в сожалѢніе.

Берегись сребролюбія. Помни, что туне пріял еси. Весь твой труд ничто же есть в сравненіи дара сего. Кой ты мнѢ богослов, если сребролюбец... Не думай, что до иных касается слово сіе, кромѢ тебе: «Воззрите на птицы...» Пускай другіе собирают, а твоя часть будь господь. ИмѢя пищу и одѢяніе, тут все твое довольство тѢлесное. БогатѢй и собирай день от дня богатства славы божія. «ВсѢх отщетихся, — говори с Павлом, — да Христа пріобрящу».

Авось-либо достигнеш в силу совершеннаго воскресенія мертвых в землю обѢтованную, в лѢто господне пріятное и в 50 лѢт житія твоего получиш всеобщее от всѢх твоих души и тѢла твоего долгов разрѢшеніе и полное просвѢщеніе тебѢ и ближнему твоему.

Афанасій. Приказное дѢло — подлинно трудное. А и сіе не без тово...

Яков. А я вѢрю, что самый тѢсный, жосткій и крутый путь бывает легким если сам бог указывает дорогу к намѢренію и, конечно, указывает тому, кого родил к сему.

ХОР ПРИРОДНЫХ БЛАГОВѢСТНИКОВ

Афанасій. Да гдѢ ж он таков? Покажи хоть одного.

Яков. На, вот тебѢ один: «В трудѢ и подвизѢ, во бдѢніих множицею, во алчбѢ и жаждѢ, в пощеніих многащи, в зимѢ и наготѢ...» ПробѢги 11-ю главу втораго письма его к коринфянам и задивишся природѢ его, всѢ горести услаждающей.

Чего не терпит воин или купец? Не сыщеш дня без тмы и свѢта, а года без зимы и теплоты. Не найдеш и состоянія, чтоб оное из горести и сладости не было смѢшенное. Так весь мір стоит. Противное противному способствует. Сладость есть наградою горести, но горесть — мати сладости. Кто хочет пожинать сладость, да любит прежде горесть: и уродится сладость, а любит природный.

Афанасій. Сказуют, в Норвегіи день без тмы и свѢта бывает.

Лонгин. Кто ж был природнѢе, как сей: «Аз на сіе родихся, да свидѢтельствую истину»? Утружден от пути, сидит при источникѢ и голоден и жажден. 12 часов у них в день щиталось. Уже велось около полудня. «БѢ, яко час шестый». Не было с кѢм завесть бесѢду о царствіи божіи. Пришла жена за водою. Вот и случай! Просит пить не для утоленія жажды, но для заведенія бесБды. Вода стихійная подала повод говорить с несмысленною женою о водѢ живой, о воде божіей, утоляющей жажду нещасных несытостей, день и ночь душу нашу безпокоющих, о коей Исаія: «Измыйтеся, и чисты будите». Не устыдился, ни поопасался муж божій со слабым полом богословствовать: авось-либо приведет ее в истинное из суевѢрія богочтеніе, ни к полу, ни к статью, ни к сторонам, ни к мѢстам, ни к аременам, ни к обрядам, кромѢ одного сердца, не привязанное, и откроет очи ея к уразумѢнію естества божія, утаеннаго в стихіях, на подобіе ключевой воды, в земном сердцѢ сокрываемой, коея жаждет Давид: «Кто мя напоит водою»? Возвратились друзья с пищею и, что он ничево еще не Ѣл, просят, чтоб покушал: «Равви, яждь».

«Моя пища, — сказал учитель, — есть да сотворю волю пославшаго мя».

И голоден, и жажден, и не весел, если не дѢлать и не говорить о том, к чему отец небесный его родил и послал. Тут его и пища, и питіе и веселіе. Учит в соньмищах, учит в домах, учит на улицах, учит в кораблѢ, учит на травѢ зеленой, на горах, и вертоградах, и на мѢстѢ равнѢ, стоя, и сидя, и идый, и ночью и днем, в городах и селах, в разных предѢлах, каждаго и народ мног зѢло.

В несродное себѢ дѢло не мѢшается. «Учителю (просил его нѢкто), поговори брату моему, чтоб дал и мнѢ часть наслѢдія, пускай мене не обижает. Он тебе послушает...» «ЧеловѢче! Кто мя постави судію или дѢлителя? Мое дѢло учить о царствіи божіи». Каково ж учил? Был ли бог с ним? Я закричу, возвысив глас, с женою, слышавшею его. «Блаженно чрево, носившее тя...» Удивлялись народы, яко николи же бѢ тако во ИзраилѢ и никогда так не говорил человѢк: столь великая от уст его исходила пріятность.

Яков. Вот вам еще один природный! Говорит бог к Мойсею: «Аз есмь сый...» И посылает его в посольство, а он отрѢкается. «Молюся ти, господи, не доброрѢчив есмь». Диво, сколь неторопко принимается за должность. Знал он свои дарованія, видѢл в купинѢ сіяющую истину, однак сам себѢ не вѢрит, дабы паче чаянія, принявся за несродное, не завел в безпутное народ, а себе в погибель. Да и как не опасно подрядиться показать утаеннѢйшую естества божія истину, ввесть в землю таковой же природы, развязать заплутанный в людях путь к точному благополучія центру? Сіе значит испытывать себе.

Может статься, что рожден кто быть воином, но пѢшим, не конным, быть хазяином, но не пахать и не скот водить, быть купцом, но не золотыми торжить товарами, быть учоным, но не евангелія проповѢдником, пущай же и Сим, но писателем, не оратором. И конечно бы не отважился без сего гласа: «НынѢ же иди и снійди и возведи люди». И так, чувствуя руук божію, пошол за привѢтствіем Іофора, тестя своего: «Иди здрав». Здравіе и мир душѢ нашей есть послѢдовать господу. Каков же был проповѢдник? Слушай самаго бога. «Почто не убоястеся глаголати на раба моего Мойсея? Не воста к тому пророк во Израили, яко же Мойсей. Не отемнѢстѢ очи его, ни истлѢста устнѢ его».

Ермолай. Кто дерзнет из числа проповѢдников исключить свѢтилника слова, чрез всю жизнь гласившаго сіе: «Покайтеся...»? Не был он свѢт, но имѢл и любил в себѢ свѢт, свидѢтельствовал и ходил во свѢтѢ, окончив в нем и за него теченіе жизни своей. СвидѢтельствовать о свѢтѢ — значит благовѢстить истину, правду и царствіе божіе внутрь нас. ПроповѢдует, в пустынѢ, благовѢстит, кому может и в селеніях, сей до конца цѢломудріе возлюбившій пустыножитель.

«Бысть человѢк послан от бога». Вот свидѢтельство о сродности его, но он и сам о себѢ признавает: «Да явится (Христос) Израилеви, сего ради прійдох...»

Каков же проповѢдник? Сам господь одобряет. «Не воста в рожденных женами болій. Мнози о рождествѢ его возрадуются».

Яков. До сего рода надлежат всѢ пророки. Иной с них вопіет: «Бысть слово господне ко мнѢ». Иной: «Бысть на мнѢ рука господня». Иной: «Господь посла мя прорещи». Иной: «Слышах глас словес его». Иной: «Слух слышах от господа». Иной: «Рече ко мнѢ ангел, глаголяй во мнѢ: Востани и иди и проповѢжд». «Рцы, сыне человѢчь». ВсѢ сіи святыи божіи не были из числа тѢх: «Не посылах пророки, а они течаху». «Не глаголах к ним и тіи пророчестваху». «Не слушайте словес пророков». «От сердца своего глаголют, а не от уст господних».

Григорій. Вот вам еще дюжина рожденных к проповѢди! «Призва, их же хотяше сам, и пріидоша к нему, и сотвори дванадесяте; да будут с ним и да посылает их проповѢдати и имѢти власть цѢлити недуги и изгонити бѢсы. И нарече Симону имя...» Іскаріотскій тут же. Да познаем, что невозможно, дабы между сродными не нашолся несродный, и напротив того, и да устрашит нещасная сего ученика дерзость всѢх, по сребролюбію и тщеславію устремляющихся к дѢлу апостолскому. И сіе-то значит: «Призва, их же хотяше сам». Видно, что не от смертных сіе зависит. Сам призывает, сам посылает и имена дает: «Их же и апостолы нарече». Даются Симону и Савлу новыя имена. У смертных часто именем величаются неимущіе существа его. У бога не так. У его имя и су́щество есть тождеством; как только назвал, так вдруг и естество дал. Как только сказал: «Да наречется свѢт!», разумѢй: «Да будет свѢт!». Когда слышиш: «Апостолы нарече», разумѢй: «Вы есте свѢт міру». Быть и называться раздѢляет наша ложь, а не божія нераздѢлная истина. Если дана свыше твердость алмазу, прозрачна зелень смарагду, если сапфир родился с голубым, анфракс с блистательным, как огнь, сіяніем, — назови, как хотиш, но естества его не тронеш. Что ж силнѢе — бог ли, или ты, называя сущее несущим и противляяйся богу, «животворящему мертвыя и нарицающему несущая у тебе, яко сущая у себе». Бог, раждая, вливает существо, силу и естество, а сим самим нарицает.

Пустое имя без существа подобное виноградному гроздью, на стѢнѢ живописью хитро изображенному. Он, накрашен, видом сущаго грозда обманывает, обѢщая сокровенный внутрь себе зрѢлый вкус сладкаго муста, а безразсудныя птички, прилѢтывая, льются в нѢмую стѢну.

Если чем-то хочеш славиться, будь по естеству тѢм. Бытіе и слава имени, как доброе зерно с вѢтвами, как источник с потоками, как солнце с лучами, есть нераздѢлное, а тщеславіе, как трава на кровлях растущая, прежде исторженія сохнущая.

Но от тебе ли зависит взять бытіе? Можеш ли быть служителем при боку его? Не можеш ни чрез себе, ни чрез другаго. Вот кто силен! «И сотвори дванадесяте, да будут с ним». Сотворить, призвать, назвать, послать, дать власть — зависит от рожденія, а сіе от царствія божія. Теперь отгадай, что значит: «Павел зван апостол». Да кѢм? Ни от человѢк, ни человѢком. Но Іисус Христом и богом отцем. Нелзя было не позвать на то рожденнаго: «Бог избравый мя от чрева матере моея...» Как можеш цѢлить недуги, не имѢя власти? Откуду ж власть, когда ты не послан от бога? Как послан, если не наречен? Как наречен, если не зван? Как же зван, если не на то рожден? Вспокойся, не твое дѢло. Чуть ли ты не брат нахалу тому: «Учителю, иду по тебѢ».

Скажи мнѢ, откуду толикій безбожія потоп? Откуду суевѢрія, лицемѢрія и ереси? Откуду у христіан ругательство священныя библіи? Где раченіе сладчайшія дружбы? ГдѢ согласіе дражайшаго мира? ГдѢ живость сердечнаго веселія? Кто безобразит и растлѢвает всякую должность? — Несродность. Кто умерщвляет науки и художества? — Несродность. Кто обезчестил чин священничій и монашескій? — Несродность. Она каждому званію внутреннѢйшій яд и убійца. «Учителю, иду по тебѢ». Иди лучше паши землю или носи оружіе, отправляй купеческое дѢло или художество твое. ДѢлай то, к чему рожден, будь справедливый и миролюбный гражданин и довлѢет. «Учителю, иду по тебѢ».

Не ходи... Сего не довольно, что ты остр и учон. Должно быть другом званію, не любителем прибыли от него. Сему одному не будет должность орудіем лакомства. РазвѢ не учон Симон-волхв? Волхв значит мудреца. Разве не был остр? Вся Самаріа проповѢдывала: «Сей есть сила божія великая!». Схватила мудреца лихорадка имѢть духа святаго и подавать людям по-апостолску. Что ж сему востряку отвѢчает Петр? «НѢсть ти части... Сердце твое нѢсть право...» Дать и взять для сребра должность — равная бѢда. С таковым сердцем, хотя врачуеш страсти и изгониш бѢсы, не радуйся. Хотя ангелскими языками проповѢдуеш, не годишся. Пускай многіе народы на золотѢ напишут: «Сей есть сила божія велика — пустая пустошь».

Если, по пословицѢ, на должность мостишся, как коза на кровлю для того, чтоб чрез нея вскочить на кучу изобильнаго тщеславія, видно как в зеркалѢ, что ты не к должности усерден, а посему и не рожден, слѢдственно, и не записан на небесѢх, развѢ у людей.

Не слыть у людей, но быть благовѢстником с богом и у бога — сіе есть дѢлно, как написано: «БѢ бог с ним». «Радуйтеся, яко имена ваша...» «Учителю, иду по тебѢ». Вижу в тебѢ корень желчи и горести. Вижу в сердцѢ твоем сѢмя сребролюбія. Не обновляться духом святым, но чтоб торжить сим сокровищем и повесть себе великолѢпно, сего ради бѢшенно желаеш божественным знаніем прославиться. «Покайся о злобѢ твоей».

Куда нелѢпой вздор! ЛѢсницу, возводящую от земных подлостей, обращать на снисхожденіе в бездну. Не сіе ли значит данным для живота хлѢбом задавиться? «Шед удавися». Если любиш прибыль, ищи ее приличным путем. 1000 на то пред тобою благословенных ремесл. «Учителю, иду по тебѢ». Иди... и будеш естества лишенный чучел, облак бездождный, прелестная денница, сатана, с небесной должности к подлым похотям падшій. «Им же мрак темный вовѢки блюдется».

Лонгин. А иной рад бы убѢжать с Іоною, но влечет бог: «Востани и иди в Ниневію и проповѢждь». К иному сам говорит господь: «Ходи вслѢд мене». По крайней мѢрѢ дай погребсти отца... «Остави...»

Не пущает и проститься с домашними. И подлинно. Управляеш ли ралом? Не оглядайся назад. Родился ли в проповѢдь? — Брось все житейское. А иначе и природный не годишся. Пущай всяк дѢло свое знает. Ты же возпѢщай царствіе и старайся быть в числѢ сих: «Блаженны очи видящіи, яже видите». А дабы получить мзду сію, нужно прежде поработать в божіем виноградѢ. К природным говорится: «Идите в виноград мой».

Коль скудное число сродных дѢлателей! Отводит их лукавый мір, плѢнив плотскими науками и книгами, славу и прибыль обѢщающими, отвлекая от безневѢстныя невѢсты оныя: «Вся слава дщере царевы внутрь». Если кто почувствовал обман, да не стоит на пути чуждем, да спѢшит в виноград и да слышит: «Что стоите праздны?».

Виноград господа Саваофа есть библія. Ум остр во многих, но не обучились разсуждать. Иные имѢют обученны чувства долгим ученіем, но не имѢют неутомимой охоты. Сыщеш и охотников, но связанны житейскими печальми. Найдеш и вольное сердце, но без страха божія. ВсѢ сіи средства без природы мертвы, но и природа без них безоружна. Видите, сколь трудно поднять змія, как обѢщал господь: «Змія возмут». С помянутых четырех средств нужнѢе страх божій. «Блажен муж, иже в премудрости умрет». Но там же сын Сирахов сказует: «Бояйся господа сотворит сіе и держайся закона, постигнет ю». Однак нужно имѢть и вольное сердце, по его ж слову: «Умаляяйся дѢяніем своим, упремудрится». Сіе он твердит и в другом мѢстѢ: «ДѢла правды его кто возвѢстит?». «Умаляяйся сердцем, размышляет сія». Умаляяйся сердцем и дѢяніем — значит то же.

Афанасій. РазвѢ ж сердце и дѢяніе значит то же?

Лонгин. А ты доселѢ не знаеш, что сердце есть мыслей бездна? А мысли сѢмена и источник дѢйствіям? Умаляющееся сердце значит не зарослое терніем житейских печалей и дѢл, а готовое к снисканію правды божія: «Упразднитеся и разумѢйте».

Посему-то вседушный искатель бывает нищ, воздержан и пустынолюбный. Для сего добрый книгочій книгочтенію учится, а добрый схоластик от дѢл упражняется. Скажем с сыном Сираховым: «Чем умудрится держай орало?». Мысли его и разговоры о быках, о нивах, о скотском кормѢ. То же разсуждать о протчіих. Правда, что общество без них не населится, но быть они не могут в совѢтѢ, все в порядкѢ содержащем. «Точію-де вдающій душу свою и размышляющій в законѢ вышняго премудрости всѢх древних взыщет и в пророчествіих поучатися будет, повѢсти мужей именитых соблюдет и во извитія притчей совнійдет, сокровенная притчей изыщет и в гаданіи притчей поживет, посредѢ вельмож послужит...»

Для сего не велит господь Аарону имѢть грунт. «Аз часть твоя и наслѢдіе твое». Да блюдут скинію, да роют священныя книги.

Афанасій. Итак, бѢдныя твои проповѢдники остаются нищими?

Лонгин. СовсѢм нищими, чтоб были готовы. Но сіи нищіе благовѢствуют. Сам господь учит их. «Приступиша к не- му ученицы его и отверз уста своя, учаше их». О сих-то умаляющихся сердцем и дѢяніем сказует: «Блаженны нищіи духом...» Они-то плачут, алчут и жаждут царствія божія и правды его, кротки, лишенны, гонимы, поношаемы, но имѢют же мзду свою с Петром: «Сребра и злата не имам...» и со Іисусом Сираховым: «Даде господь язык мнѢ мзду мою и тѢм восхвалю его». Послушай, вот нищій хвалится мздою! «Уготовася мнѢ вѢнец...» Куда охотник до премудрости был сын Сирах! «Еще юн сый, прежде неже странствовати ми, исках премудрости явѢ в молитвѢ моей». А сіи слова не чудною ли дышут горячностью? «Боряшеся душа моя о ней». «Возвеселися сердце мое о ней». «До послѢдних взыщу ея...» «ПредуспѢяніе бысть мнѢ в ней...»

Но живѢе всего изображает сродность его сіе: «Даде господь язык мнѢ, мзду мою, и тѢм восхвалю его». Видно, что не для кошелька учился, не было ему любезнѢе, как достать сіе с Исаіею: «Господь даст мнѢ язык наученія...» И с тоею: «Мед и млеко под языком твоим». «И начаша глаголати иными языки...» Сію премудрость, познавающую и любящую господа своего, называет Соломон долготою житія, древом жизни, вѢрою, правдою, миром, молитвою, богатством и славою, красотою молодцам, и старикам сѢдиною. «ЛѢпота юным премудрость, слава же старым сѢдины».

НѢСКОЛЬКО СИМВОЛОВ, СИРѢЧЬ ГАДАТЕЛЬНЫХ ИЛИ ТАИНСТВЕННЫХ ОБРАЗОВ, ИЗ ЯЗЫЧЕСКОЙ БОГОСЛОВІИ

Не хочется мнѢ с вами растаться. Забавно для мене сказал тот, кто дружескую в путешествіи бесѢду назвал возком. Жизнь наша есть путешествіе.

Григорій. Прошу из саду в мою горницу... Правда, что дружеска бесѢда есть возок, путника облегчающій. А тѢм он лучше, когда катится на колесах пророческих. О колеса! О сладчайшая вѢчносте! Щаслив, кто взор свой приобучил к свѢтозарному твоему блистанію. Сей почаще взглядывает и вкушает от тебе. Вот точная манна! А зерно ея мѢлкое, как коріандр, разными любителям своим пріятностьми вкус услаждает, как дражайшій алмаз, мечет в очи молнію разнаго цвѢта. Кто хочет облегчить несытость свою без ея, тот чает горстью пѢска забросать бездну окіана, а каплею прохладить огненное царство, обѢщая душѢ своей пространную роскошь, заключив ее, как орла, в тѢсну яскиню и не разумѢя, что

Бездна дух есть в человѢкѢ, Вод всѢх ширшій и небес. Не насытиш тѢм вовѢки, Чем плѢняет мір сей весь.

Но чувствуя жало ея, наставляющее нас в выборѢ пищи, дружбы и званія, помаленьку узнавать ее, будьто из букваря, обучаемся.

Афанасій. Ба! Откуду у тебе столько новых картин? Смотри: вся горница ими одѢта.

Яков. Не удивляйся: разумным людям мудрая картина есть планом, представляющим обширность цѢлой книги. Картина есть книга нѢмая, но, как вижу, здѢсь они не нѢмы, всѢ говоры.

Афанасій. Фе! Они всѢ, как вижу, языческая грязь...

Григорій. Пересмотрите, для сего я вас позвал. Но не ругайте. Они мнѢ всѢ любезны.

Ермолай. Если бы в твою горницу пришол младоумный христіанин, почел бы тебе идолочтецом.

Григорій. Чистое небо не боится молніи и грому.

Афанасій. Что за вздор! Вкруг звѢри, птицы, лѢса, горы, скоты, воды, рыбы, гады и протч. и протч., будьто рай паганскій.

Григорій. Я с Петром святым все сіе рѢжу и в сладость с богом кушаю; с ним ничто же есть скверно.

Афанасій. Пожалуй, не все глотай. ПожалѢй хоть гор с деревами. Посмотрим на первую, что над дверьми. Что за птички сидят на цвѢтущих вѢтвах?

Григорій. Соловей с своими дѢтьми учит их пѢть.

Яков. А прочитайте, что говорит картинка?

Григорій. «Родители суть наши лучшіе учители». Судите, не прекрасная ли пѢснь? И не должно ли почитать предков наших законы? ИзвѢстно, чего учит нас мати наша библіа.

Ермолай. Взгляньте сюда. О бѢдненькой олень! С вонзенною в тѢло стрѢлою страждет возлѢ холма, пол стрѢлы в язвѢ, пропал он. Кто пособит?

Яков. Не бойся! РазвѢ не видиш, что траву кушает? Она ему выгонит вон стрѢлу. Сія трава у древних еллинов звалась δικταμνος.

Ермолай. И так стрѢлец ничево над ним не успѢл? ХотѢл бы я знать, кто его учит цѢлбы сей?

Яков. РазвѢ не видиш, что сей тебѢ говорит олень? Природа превосходит науку. Вот кто его учит! Самый лучшій учитель.

Афанасій. А протолкуйте мнѢ, что се за пирог что ли?

Лонгин. ГдѢ тебѢ пирог? Конечно, севодня мало ты Ѣл. Се раковина, или черепашка, или устрица. Откушай ее, она говорит самое премудрѢйшее: «Ищи себе внутрь себе». Все ея добро внутрь черепа сохраняется.

Афанасій. О, право, вкусная черепашка... Ба! Да ты, брат, и слона кушаеш?.. ХлѢб да соль...

Григорій. НѢт его вкуснѢе и здоровѢе. И вас милости просим. Он мене укрѢпляет искать щастія в богѢ. А дабы я бога искал внутрь себе самаго, к сему оправляет мене устрица моя.

Афанасій. На что ж он вгору поднимает хобот?

Лонгин. Ожидает поздравить восходящее солнце. Вон смотри! Лучи из-за гор выникают. Описатели звѢрей пишут, что слоны каждый день громадою собираются пред восходом солнца и смотрят на восток. Не виной ли сей образ человѢка благочестиваго? А для чего не уподобить его слону, если пророк Малахія уподобляет быку? «Возсіяет вам, боящимся имене моего, солнце правды и исцѢленіе в крылѢх его. И изыдете, и взыграете, яко же телцы, от уз разрѢшéнны».

Григорій. Прочитайте ж сло́ново позравленіе солнцу.

Лонгин. «Заутра предстану ти и узриши мя». «Не пребудут беззакон[ныи] пред очима твоима».

Афанасій. Я люблю горы, дубровы, источники, вертограды.

Ермолай. Кто се таков? Какой-то молодчик. Конечно, пить хочет. Наклонился в источник...

Яков. Вот нещасный Нарцысс! О, бѢдненькой! Конечно, он не раскусил сея притчи: «Не красна хата углами, а живопись красками». В чистом источникѢ засмотрѢлся на благообразную свою кожу, а не вникает внутрь, в самое сердце свое, и в тайное руководство блаженныя натуры, могущія его наставить на путь мира; тѢмь губит себе, что любит себе.

Лонгин. Нарцысс изрядная статуа и живая фигура чтущих библію, но одну в ней тлѢнь свою видящих, а не проницающих в сокровенное под тлѢнію, не слышащих Мойсеа: «Слыши, Израилю!». «Воньми себѢ, внемли себѢ...» «Господь бог твой посредѢ тебе».

Григорій. Не узнав себе, как узнаеш библію? Кто дома слѢп, тот и в гостях. О Нарцысс! Премудрая твоя пѢсенька, но не разумѢеш ея; я ж твою пѢсню воспою тебѢ же. «Узнай себе. Заглянь внутрь».

Афанасій. Воля ваша, не могу узнать сего хвостатаго звѢря: бѢжит и оглядывается, схож на волка.

Яков. Бобр, отгриз сам себѢ ядра, бросив, убѢгает. Вон, смотри! Охотники гонят его.

Афанасій. На что ж он, дурак, портит сам себе?

Яков. Охотникам нужны одни его ядра для аптекарей. Ничего не щадит, только бы вспокоить себе. Вот пѢсня его: «Только бы не потерять сердца».

Афанасій. Не очень глупа замѢна. Весь мір не заплатит вспокойствія сердечнаго. «Веселіе сердца — живот человѢку».

Ермолай. Взгляньте на горящую свѢчу. Что она значит?

Лонгин. А вот видиш: лѢтает около свѢчи ночной метелик.

Ермолай. РазвѢ он любит свѢчу?

Лонгин. Возможно ль, чтоб ночной твари нравился свѢт?

Ермолай. Кой же бѢс несет его к несродному? РазвѢ

надѢется от товарищей награжденія, если угасит свѢт, очи их ослѢпляющій?

Лонгин. Может быть и то, но прежде сам ожжется. Вот прочти внизу ему награжденіе: «Охота моя погубляет мене».

Афанасій. Смотри! Собаки на горѢ рвут оленя. Но сей олень в человѢчом одѢяніи: что за вздор?

Яков. БѢдный Актеон превращается в оленя. Вот при источникѢ моется с служанками Діана. Она его передѢлала в звѢря, чтоб охотника свои ж собаки загризли. Зачем ему итить из селенія? Не к стати ему видѢть чистую дѢву. Дал бы бог, чтоб сію басню раскусили монахи! Не всяк рожден к уединенію и умозрѢнію. Праздность, грусть, тоска, ах, многих погубила! Олень есть та ж скотина, только что в лѢсу живет. Библіа есть то же, что сфинкс. Она портит и мучит не познавшаго самаго себе и слѢпца в собственном домѢ своем. Древній дурак Иксіон ухватился за пустой облак, осѢняющій сестру Діеву, вмѢсто ея. А на Актеона, вмѢсто сладчайшія Діаниной любви, попала месть и клятва потопнаго языка. Вот что дѢлают: «Враги человѢку домашніи его».

Лонгин. ЗдѢсь тщеславный Фаетон с шумом и с колесницею с небес низвергается. Достоин! Достоин... СѢл не на своем мѢстѢ, презрѢв совѢт отческій. «Досажденіе мужа смиряет» (Притчи). Досажденіе значит противиться отцу. Сей подобен Іяковлю, сыну Симеону, отцовское ложе осквернившему и от отца проклятому. Да внимают сіе нахально засѢдающіе в званіи; пускай ражжуют и тѢ, кои тащатся с своею грязью на колесницу божію, рожденную возить одну точію вѢчность кіота господня.

Ермолай. О, прекрасный холм приосѢненный. Что за птички сидят на сухих вѢтвах?

Лонгин. ПѢсня сея птицы дает знать, что пустынолюбная горлица с своими дѢтьми воздыхает о своем супругѢ. ПѢснь ея из Исаіи: «Воспою возлюбленному пѢснь». Вот под деревом лежит ея любезный мертв! А от его богатый ключ качает струи вод под гору на луга... Сей есть портрет библіи. Сія колесница одного носит, а сія вдова одного точію любит и воздыхает: «Бог любви есть».

Григорій. Скажи мнѢ, Афанасій, чего ты все смѢешся? Я давно примѢтил. Что тебѢ смѢшно?

Афанасій. СмѢюсь твоим купидонам. Ты их множество собрал, помѢшав дѢло с бездѢльям, а христіанство с язычеством.

Григорій. Не опасайся, друг мой. Вся чиста чистым. Баснословныя древних мудрецов книги есть то самая предревняя богословія. Они так же невещественное естество божіе изображали тлѢнными фигурами, дабы невидимое было видимым, представляемое фигурами тварей. Скажи, каким образом изобразиш мнѢ нетлѢннаго духа существо, если не младенцем крилатым? Крила его значит непрерывное, всю вселенную движущее движеніе, а младенство намѢчает в нем тое: «Ты же тойжде еси...» Может быть отсюду родилось и имя сіе «бог», что движенія вселенную движущаго так, как рѢки текущія, есть бѢг непреривный.

Если сіе изображеніе хулиш, скажи мнѢ, много ли ты разумѢеш Лотово с дочерьми пьянство? Іероним называет сіе баснею. И, конечно, она тайнообразная, если богослов- ская. Всей библіи предметом сам только один бог. Тут ей конец до послѢднія черты. Без его она и лжива, и дурна, и вредна, а с ним вкуснѢе и прекраснѢе всѢх невѢст. Он свѢт ея грязи, как честь алмазу блеск. Ты ж слыхал, что и Малахіа поминает какія-то божественныя крила: «ИсцѢленіе в крилѢх его». «Яко орел, покрыл гнѢздо свое». И невѢста о братней любви сказует: «Крила ея — крила огня». Купидон — значит желаніе, еллински — ’έπος. Мудрецы их означали сим тое, что самое любезнѢйшее в мірѢ и благородное. Не знаю, друг мой, что такое разумѢеш чрез сіе слово, а мнѢ дай волю разумѢть с невѢстою того: «Гортань его — сладость и весь желаніе». «Бог любви есть».

Были и тогда, и нынѢ, и всегда мудрствующіе подло. Если называеш купидона бѢсом, не спорю... Дай же мнѢ в сем рыкающем львѢ сыскать сладость сота, а в исполинѢ корысти. РазвѢ ты никогда не слыхал, что такое к просвѢщающемуся Іерусалиму вопіет Исаія: «Иссеши млеко языков». «И поймут их языцы и введут на мѢсто их, и наслѢдят, и умножатся на земли божіи».

Видиш, что Израиля и языцы ведут на мѢсто его. Если ж сего не знаеш, то, конечно, слыхал то: «Аще и что смертно испіют, не вредит их». Всякая ж фигура есть смерть и яд языческій, если не исходит из нея дух того: «В воню мира твоего течем». «Гортань его — сладость...» ПросвѢщенное духом господним сердце взором маленькой травки и крошечнаго червячка возводится к чувству вѢчнаго, будьто уксусное гнѢздо, все влитое к себѢ, в уксус превращая, — не точію языческими баснями, которыя тебѢ читать и не совѢтую. Я не виноват, что ты беззубый: и за сіе тебе не укаряю. Много жрать, а мало жевать — дурно. Но — «Не ядый ядущаго да не осуждает».

Ермолай. Взгляньте, пожалуйте, на великолѢпну гавань, издали видну. А за нею на высокой горѢ богатый город, смотрящій на широту морскую. Без сумнѢнія, к той-то гавани пловут три корабли сіи с поднятыми флаками, управляемы купидонами.

Лонгин. Смотри же, коль приличное сія картина говорит: «Господь права сотворит теченія твоя» (Притчи).

Ермолай. Вот два прекрасные мальчики! Конечно, они купидоны. Один другаго на раменах несет. Должен носимый носящему благодарить.

Лонгин. Но еще больше одолжен носящій носимому другу.

Ермолай. Для чего?

Лонгин. Для того, что носящій слѢп, а носимый очит. Един человѢк из двоих составлен. Подпись из Павла: «ПрилѢпляяйся господеви един дух есть с господем».

Ермолай. Помогите сему трудолюбцу: упадет под бременем. Купидон цѢлую на раменах таскает систему міра.

Лонгин. Не бойся.

Яков. Не опасайся! Он в одной десницѢ и всѢ Коперниковы міры в забаву носит лучше Атласа. А кто он? Се тот,

что спрашивает Іова: «ГдѢ был еси, егда основах землю?» Но кто скажет, что значит круг міра, со всѢх сторон пронзен стрѢлами?

Григорій. Что есть стрѢла, если не стремленіе? Что ж есть стремленіе, если не божіе побужденіе, всю тварь к своему мѢсту и своим путем движущее? Сіе-то значит составлять мір и сей машинѢ движеніе давать. ДревнѢйшее любомудрцов реченіе: «Любовь составляет мір». Поминает о сем и Цицерон в книжечкѢ о дружбѢ. Тот же вкус и в тѢх рѢчах: «Omnia vincit amor... — «Все побѢждает любовь». О сей-то преблаженной и всем владѢющей любви и симпатіи невѢста в «ПѢснѢ пѢсней»: «КрѢпка, яко смерть, любовь, жестока, яко ад, ревность; крила ея — крила огня; угліе огненное — пламы ея».

Теперь наперстниково слово само изѢяснилось: «Бог любви есть». Я так же разсуждал о ангелах природы, называемых у древних геніос, коим они приносили приношенія, дабы сіи ангелы были вождами в дѢлах житія их.

Ермолай. Сей мальчик без крил, увѢнчан цвѢтовым вѢнцем, держащій рог изобилія, чуть ли не ангел природы.

Григорій. Так. Но не бѢшенством ли пахнет приносить хранителю своему ладан, вино, цвѢты, а не послѢдовать ему туда, куда ведет божій сей наставник? Самая их Минерва, когда то же есть, что натура, тогда видно, для

чего поставили ее начальницею всѢх наук и художеств? Знать-то, что всѢ науки и всѢ книги родились от тѢх, кои за то принимались, самою начальницею руководствуемы. Между тѢм, разбирая древних любомудрцов, тайно образу-ющія божію премудрость картины, не видите на главнѢйшем мѢстѢ, будьто всѢми ими образ владѢющій Христов.

Вверху написано: «Образ ипостаси его».

Внизу: «Іисус Христос вчера и днесь...»

В кругѢ, окружающем главу его, сіе: «О с/Ων, сирѢчь: сый.

На взаимном мѢстѢ — образ пречистыя, матери его, вѢнец ея от звѢзд; под ногами — луна, система міра и змій, держащій во устах яблоко; но в руках ея цвѢт лиліа, а в сердцѢ сіяніе святаго духа, задумчив и цѢломудренный взор.

Вверху надписано: «Сотвори мнѢ величіе, сильный». Внизу: «Радуйся, честнаго таинства двери!

Радуйся, премудрых превосходящая разум!

Радуйся, вѢрных озаряющая смыслы!»

FABULA DE HAEDO ЕТ LUPO TIBICINE

Reformata 1760 — mo anno in ludo poetico Zacharpoli, Occasionem fabulae dederunt quidam discipuli prorsus invita, ut ajunt, Minerva discentes.

A grege parvulus Haedus erat cum sorte relictus Exsilit ex sylvis ecce repente Lupus! Tentavit primo fugam. Mox versus ad hostem Tergori inhaesurum. Talia faturei: «Haud ignoro quidem, tibi jam me in ventre futurum. Atque necesse mori, sed miserete tamen Attamen hoc unum moribundo cede roganti; Nonnihil ut tibi is mi modulere prius. Dulciter ut vitam concludam. Namque beari Scis, cum ipse es sapiens, omnia fine bono» Tum Lupus haec secum: «Nae stultus ego! Hactenus haud scivi. Esse mihi dotem hanc». Incipit ergo statim. Ast Haedus modulante Lupo curvare choreas Artificem mulcens laude subinde novum. Turbine cum citior circumstat utrumque molossum Turba. Lupo calamos excutit atque Lupum Cincedo omisso, simul stimulare choraulem Incipiunt. Tandem saltat et ipse Lupus, prima Melanchetes in tergo vulnera ferit Asbolus et Leucon arripuere simul Collo. At Theridamas et Poemenis haesit in armo. Latratu resonat auro serena nimis. Cetera turba coit confertque in corpore dentes Vulneribus desunt jam loca. At ille gemit

Автограф латинської байки Г. С. Сковороди «Про козеня та вовка».

Ipsum se obiurgans: «Cur, pessime, Cantor haberi Cum cocus es natus, tam bonus ambieras? Nonne erat hoc satius condire haedos et oves quam Tractare illota musica sacra manu? Dignus es hac mercede». Canes in corpore rostris Mersi dilacerant. Ecce corona Lupo.

Affabulatio

Tu nihil invita dices facies ve Minerva Quae natura negat, scilicet illa fuge. Si non es natus musis, fuge discere musas. Heu! multos perdit fistula docta viros paucos justa Parens musis natura creavit Esse — ne vis felix? Sorte quiesce tua.

Finis.

БАСНЯ ЕСОПОВА

Преображенна на новый вид малороссійскими фарбами для учеников поетики 1760-го в ХарьковѢ. Вина сея басни та, что многіи от учеников, нимало к сему не рожденны, обучалися.

Козля от стада осталось до бѢса. Се ж и товариш бѢжит — Волк из лѢса, Кинулось было с начала в утѢки. Потом ставши, так сказало ДрапѢкѢ: «Я знаю, что мнѢ нелзя минуть смерти От твоих зубов. Но будь милосердый! ЗдѢлай, молю тя, ту милость едину: На флейтузѢ мнѢ заграй на кончину, Чтоб моя мнѢ жизнь увѢнчалась мила. Сам, мудрый, знаешь, что в концѢ вся сила...» «Не знал я сего во мнѢ квалитета» Волк себѢ мыслит... Потом минавета Начал надувать, а плясать Козлятко, Волка хвалами подмазуя гладко. Вдруг юрта собак, как вихр, вкруг их стала. Музиканту з рук и флейта упала. Просто до Волка — сей той щипнет, вкусит. И сам капелмейстр плясать уже мусит. Вдруг Черногривка хвать за поясницу, А Жук с БѢлком за горлову цѢвницу, Кудлай да Гривко упялися в бедра. Вопль раздается в долинах от вéдра. Еще ж наспѢл Хвост, сюда ж рыло пхает, — Не дотолпятся. А он воздыхает: «На что (сам себѢ) стал ты капелмейстром, Проклятый, з роду родившись кохмейстром? Не лучше ль козы справлять до росолу, Неж заводити музиканску школу? А! а! достойно!...» А собаки, рыла Потопивши, рвут... И так смерть постигла.

ПРИКАЗКА

Не ревнуй в том, что не данно от бога. Без бога (знаешь) ни же до порога. Аще не рожден — не суйся в науку. Ах! Премного сих вѢчно пали в муку, Не многих мати породила к школѢ. Хоть ли быть щаслив? — будь сыт в своей долѢ.

Конец.

Сія о музыкантѢ ВолкѢ казка успѢла до того, что пастырь добрый Іоасаф Миткевич больше 40 отроков и юнош свободил от удилищного ига во путь природы их, ревнуя человѢколюбію — не тщеславію. Сему и аз ревнуя, написах книжицу «Алфавит Мира».

Г. С.

Про видання

Твір перебуває у суспільному надбанні.

Текст подано мовою оригіналу зі збереженням історичного правопису.

Джерело тексту: Ізборник, академічне видання творів 1973 року.

← Попередній текст · Бібліотека · Наступний текст →